— Он занят! — проскрипела она.
Села на ближайший стул, положила свою ношу в виде кофе на стол, а пирожные у меня были в сумке.
— Ты будешь его ждать здесь? Так он очень занят, — выделила она слово «очень».
Вместо споров вытащила телефон и написала Илье Романовичу, что нахожусь в его приёмной и мне сложно донести кофе. Он горячий.
Да, соврала.
Но не хотелось подставлять девушку и, тем более, становиться причиной её проблем.
Отложив телефон, стала ждать ректора, избегая взгляда его секретарши. Ждать пришлось недолго. Через полминуты Илья Романович вышел, одарив меня доброй улыбкой. Подошёл, забрал со стола кофе и, повернувшись к своему кабинету, отдал приказ всем присутствующим:
— Олечка, в кабинет. Света, меня ни для кого нет!
— Как это? — заверещала девушка.
— Пока девушка не выйдет из кабинета, я занят. Очень занят! — уточнил он. — Сколько у тебя пар? — обратился он ко мне. Показала ему на пальцах: Две. — Примерно два с половиной часа я занят.
В тот день мы ели пирожные, пили кофе под рассказы Ильи Романовича и много смеялись. Мне нравилось слушать его. Видеть, как он улыбается, когда вспоминает что-то приятное и весёлое для себя. Я запоминала каждую его эмоцию, чтобы потом прокручивать их перед сном.
С того дня я часто бывала в кабинете ректора. Чаще всего мы проводили это время вместе, но бывали дни, когда Илья Романович был занят, и я рисовала в своём альбоме, сидя на диване в кабинете.
Рисовала я, в основном, эскизы новых нарядов, но они были необычными для меня, так как рисовала я мужские костюмы. И каждый раз, придумывая новый наряд, на месте мужчины я представляла Илью Романовича. В какой-то момент я поняла, что рисую то, что подойдёт ректору, отметая всё, что не подойдёт. Мысленно я называла себя: «Личный тайный дизайнер Ильи Громова».
Дома втайне ото всех я рисовала ректора. Профиль. Анфас. Голым по пояс. Прорисовывая каждую деталь, которую запоминала при встрече. Мой домашний альбом был полон рисунков с ректором. Я тщательно прятала их под матрасом, боясь, что кто-то их найдёт, и всем будет известно о том, что я любуюсь ректором и провожу время с ним.
Илья Романович всегда интересовался, не болит ли у меня что-нибудь. Хочу ли я чего-нибудь? Пугает меня то или иное? Мне льстила его забота и взгляды, которыми он смотрел на меня. С нежностью и трепетом.
Но никогда — с жалостью.
Как-то он признался, что для него я как оленёнок Бэмби. Маленький. Хрупкий. Требующий любви и ласки. Именно поэтому он всегда называл меня оленёнком. Я привыкла к этому прозвищу и теперь воспринимала его как ещё одно производное от моего имени.
Иногда я учила ректора языку жестов. Осваивал он медленно, но кое-что он мог уже понять, когда я говорю жестами.
Секретарша ректора с каждым разом становилась всё злее и злее при виде меня, но Илья Романович не позволял мне оставаться с ней больше, чем на минуту.
Незаметно для себя я перестала вздрагивать от прикосновений ректора. Даже больше, порой я сама касалась его рук. Я медленно водила пальцем по его раскрытой ладони. Впитывала каждую свою эмоцию от этой манипуляции. В эти моменты ректор не шевелился и позволял мне делать всё что хочу.
А мне… Мне хотелось больше, чем касаться его рук. Хотела коснуться его лица. Прижаться к нему. Я мечтала ощупать его всего. Мне хотелось чувствовать его кожу под своими пальцами. Узнавать, как она отличается на разных участках его тела.
И это было странно, потому что отца я касаться не хотела. Боялась.
Я пыталась как-то, но, коснувшись, чуть не заплакала, чем расстроила папу и Настю, мою мачеху. Пробовала касаться и других, но идея оказалась провальной. Прикосновения по-прежнему вызывали во мне ужас и адские воспоминания. Я могла прикасаться только к мужчине, что пил со мной чай или кофе во время лекций.
Я не понимала, что со мной.
Почему у меня такая странная реакция именно на него?
Почему он так мил со мной? Потому что я немая?
Нет! Это я поняла ещё на том приёме в своём доме. Его не смущало то, что я молчу.