Секунда. Две. Три. Ньют прожигал дверь взглядом, все больше и больше сводя брови к переносице.
Внутри квартиры кто-то, специально шаркая ногами по полу, направлялся к двери. Шаги становились все отчетливее, все громче, и Ньют уже готов был вздохнуть с облегчением. В дверном замке что-то щелкнуло. Полоска света просочилась в холл, и сквозь образовавшийся проем между дверью и косяком просунулась одна четверть знакомого лица. Распознав Ньюта, лицо, не выражая абсолютно никаких эмоций, скрылось на миг, а потом появилось снова за распахнувшейся настежь дверью.
***
Томас не мог поверить своим глазам, хоть и не показывал этого. Перед ним переминался с ноги на ногу Ньют, синегубый, мокрый и явно замерзший. Он обвил себя руками, пальцы его дрожали в одном ритме со стучащими зубами, под ногами набралась лужица, а на коврике отпечатались следы грязных подошв. Блондин смотрел на Томаса, бессловесно спрашивая разрешения войти, и Томас, поймав себя на том, что неприлично долго пялится, отскочил в сторону, вытянув руку в малопонятном жесте и пробормотав рассеянное «Заходи, заходи».
Ньют протиснулся мимо него, по привычке держа левую руку подальше и отчего-то опуская глаза. Томас, задумчиво почесывавший нос, убежал внутрь квартиры, попутно бормоча что-то про сухое чистое полотенце. Ньют стискивал в руках мокрую толстовку, прикрывая ею предплечье, и водил глазами вокруг.
Тесный короткий коридор оканчивался запертой дверью. Слева, буквально на расстоянии вытянутой руки, коридор отделялся пустым бездверным проемом от просторной комнаты. Со своего места Ньют видел стоящий справа от проема диван (его блестящий подлокотник выглядывал из-за угла), в противоположном конце помещения — барную стойку и кухонную гарнитуру непонятного пастельного цвета, освещаемую квадратом из небольших ярких лампочек под потолком. Томас, судя по звукам, скрылся в ванной, дверь в которую располагалась чуть дальше входа в кухню-гостиную (по крайней мере, так представил себе обстановку в большой комнате Ньют). Там что-то шебуршало, переставлялось, падало, делалось что-то в большой спешке. До Ньюта доносились тихие, словно бы невзначай произнесенные комментарии, которые разобрать не представлялось возможным.
Над головой Ньют заметил фотографию в поцарапанной блестящей рамке, сделанной под дерево; на ней — женщина и темноволосый мальчик в черных плавках и смешной резиновой шапочке, в котором легко узнавался Томас, с большим, чуть ли не в половину его роста, кубком. Оба улыбаются, и глаза их сощурены одинаково, с одинаковыми паутинками морщинок в уголках. Мальчик смотрит в объектив гордо вскинув подбородок, словно минуту назад спас целый мир от вторжения инопланетян. Только плаща супермена не хватает.
— Эмм, — Ньют обернулся на голос, не успев рассмотреть фото внимательнее. Томас протягивал ему мохнатое оранжевое полотенце. — Лучше душ прими, согреешься. Я чай сделаю. Ты же замерз совсем. Одежду свою дать?
Ньют неопределенно дернул головой и поблагодарил Томаса за заботу сдержанным кивком, оставляя последний вопрос без ответа. Зубы продолжали стучать: вряд ли отопление в квартирах работало даже в период, называемый зимним, и за день температура здесь упала настолько, что даже Томас ходил в кофте с длинным рукавом. Ньют чувствовал себя несколько скованно, непривычно и смущенно — совсем чуть-чуть, — потому что, фактически, навязался к парню, которого едва-едва знает.
— Если только есть какой-нибудь совсем старый свитер. Свою одежду я все равно хрен напялю сейчас, — и снова Ньют сказал немое «спасибо» одними только глазами, которое Томас сразу же понял, принял и на которое отреагировал сдержанной полуулыбкой все еще слегка опешившего от внезапной смены событий человека.
Блондин перекинул через плечо полотенце и потопал в ванную на цыпочках, чтобы оставлять как можно меньше мокрых следов на полу. Томас смотрел ему в спину, как на материализовавшуюся из неизвестности материю, как на нечто нереальное. Правда, от одного только вида Ньюта хотелось забраться под одеяло, прижимая грелку к груди, и гнать, гнать, гнать холод к чертям.
Ньют, наверное, его соулмейт и пришел к нему, Томасу, в квартиру. Вот же черт.
Ему, похоже, сейчас не особо кайфово со всей его мокрой насквозь одеждой, простуженно хлюпающим носом и охрипшим до неузнаваемости голосом, а единственное, о чем ты можешь думать, Томас, — это совпадают ли даты на ваших предплечьях. Как все-таки эгоистично.
Томас выбрасывал из шкафа все вещи, в хаотичном порядке наложенные друг на друга, и искал хотя бы что-то теплое. Нашелся лишь объемный грубоватый свитер с выползшими кое-где шерстинками, связанный мамой на позапрошлогоднее рождество. Эта женщина, переехавшая в небольшой городок чуть севернее Нью-Йорка и с тех пор встречавшая двадцать четвертое декабря в скромном домике, который окнами выходил на улицу, заваленную мокрым белым снегом, казалось, совсем забыла, что там, где живет сын, погода редко бывает «свитерной». Поэтому у Томаса за последние несколько лет появились два или три рождественских свитера, которые он не надевал ни разу и о которых забыл сразу же после распаковки посылки.
Тот свитер, что брюнет достал, был странного зеленого оттенка с белым орнаментом и парой мало похожих на оленей существ внизу. Томас долго вертел его в руках, прикидывая, влезет ли в него вытянутое тело Ньюта, и от одного только изображения в голове хотелось умиленно улыбаться.
Протянутое зеленое мохнатое нечто Ньют оглядел с подозрением (Томас все пытался уличить момент, когда цифры на предплечье у блондина окажутся в поле зрения, но предусмотрительный Ньют, стоя посреди коридора в одних боксерах, сразу же накинул на руку еще влажное полотенце). Взял, пощупал подушечками больших пальцев, словно пытаясь прочитать на нем что-то, написанное Брайлем, повторил «спасибо» прежним тихим тоном, и неспешно натянул на тело, поеживаясь от колючей, но тем не менее теплой материи. Из-под свитера торчали края боксеров и двумя столбами уходили вниз длинные белокожие ноги, все еще босые и оттого перекатывавшиеся с пятки на носок. Томас спросил что-то про махровые носки (что именно — сам не понял), и Ньют сдержанно кивнул. Окинул взглядом голые бедра и неуверенно, словно доставляя немыслимое неудобство Томасу своими вопросами, попросил какие-нибудь штаны тоже.
Ньют уселся на высокий стул у подобия барной стойки, поджав под себя ноги и продолжая время от времени выстукивать зубами азбуку Морзе. В руках он держал большую (самую большую, которую Томас только мог найти) кружку с дымящимся чаем, чересчур, может быть, крепким, с двумя ложками сахара и тонкой долькой лимона. Он осторожно цеплял губами край кружки и, обжигаясь, мгновенно их отдергивал. Томас сидел напротив, преспокойно цедя не менее горячий кофе (уже четвертый или пятый за день) и разглядывал выползшие из-под рукава свитера татуировки на левой руке Ньюта. Странные не то лепестки, не то индийские орнаменты, не то геометрические фигуры с кругловатыми краями, не то еще что-то подобное…
— Не самое лучшее мое решение, — пробубнил Ньют, отслеживая направление взгляда брюнета. — В татухи принято вкладывать какой-то смысл, а я забил себе всю руку просто так. Ну, не совсем просто так, но тату из каталога чуть ли не по считалочке выбирал.
Томас участливо дернул головой. Все еще не привыкший к обществу Ньюта, он отчаянно старался решить, о чем заговорить, потому что придумывать сторонние темы для болтовни, когда в голове вертится что-то одно-единственное, чересчур трудно.
Давай, скажи мне, зачем ты забивал татуировками именно левое предплечье, которое всегда прячешь.
— Бабочку на локте я набил потому, что в тот момент, когда я выбирал, в салон зашла какая-то девица с младшей сестренкой, — Ньют, кажется, отживел немного, хоть и голос его хрипел и понизился, — у которой была бабочка на кармане платья. Глупо, да?
Томас не помнил, что ответил.
Да, продолжай ходить вокруг да около.
— Томас? — Томас сфокусировал взгляд на Ньюте, который смотрел на него слишком внимательно: ему, наверное, не понравилось, что его не слушают. Ньют колебался несколько коротких секунд (глаза при этом отвел сразу же) перед тем, как задать вопрос: — Ты давно здесь живешь?