— С рождения вроде, — на удивленно приподнятую светлую бровь Томас среагировал кратковременным смешком. — Не, я имею ввиду, сколько я себя помню, я всегда жил здесь. А там кто знает? Может, мои родители привезли меня из какого-нибудь Огайо, когда мне было от силы два месяца. Но я точно знаю, что вся отцовская семья родом отсюда. Мамина — из пригорода Нью-Йорка. Она вернулась туда совсем недавно. Говорит, что устала от вечного лета. А ты?
Ньют отхлебнул наконец-таки чай, поморщился, высовывая язык, и отставил чашку в сторону: остывать.
— Рохэмптон, Лондон. В Америку приехал этой зимой. И не собираюсь возвращаться. Хоть и чувствую себя погано немного, потому что бросил маму одну, но она не оставила выбора. Ее гиперопека надоела до чертиков, — на словах о матери Ньют как-то странно фыркнул, вытянув один уголок губы вверх.
За окном внезапно громыхнуло, сопровождая отпечатавшиеся на столешнице отблески молний. Оба парня опасливо покосились на окна, заливаемые нескончаемым дождем, и переглянулись, теряясь в недосказанных словах. Ньют буравил взглядом махровые рукава свитера, полнившего его килограммов на двадцать, и, по всей видимости, чувствовал себя не особо уютно сейчас.
— Чертовы курсы, — с сожалением подметил блондин, когда молчание растянулось на слишком долгое время. — Если бы их не перенесли на несколько часов позже, я бы сейчас дома был. Ни одного таксиста, представляешь? Ни одного чертового таксиста!
— А телефон?
— Сдох, — Ньют безразлично кивнул на черный экран лежащего рядом гаджета, с которого небрежно стерли капли чем-то таким же мокрым, оставив россыпь разводов. — Ты прости, если я помешал. Как только ливень хотя бы утихнет, я уйду.
Рука Томаса подалась было вперед, на противоположный конец стола, но на полпути остановилась и потянулась к кубику сахара. Пока Томас разжевывал его, нарочито громко хрустя и воссоздавая в памяти образ нахмурившей брови матери, которая никогда этого не любила и пугала сына, что зубы все выпадут, слова в голове собирались в кучку.
Если бы Ньют мешал или доставлял какие-то неудобства, он давно был бы выставлен за дверь или даже не вошел бы в квартиру. Это понимали они оба, но Ньют продолжал почему-то Томаса благодарить, словно тот как минимум спас ему жизнь, а не просто открыл дверь в свое жилище.
— Уйдешь завтра утром, — трудно описать, как это прозвучало. Не предложением, не приказом, а чем-то средним. Ньют на это даже бровью не повел, упертый. — Дождь не скоро кончится.
— Не страшно, — Ньют снова сделал попытку отпить свой чай (Томас наблюдал за этим с насмешливой улыбкой и в конце концов подал блондину чашку с холодной водой). — Один раз под дождь попал и выжил. Молния два раза в одно место не бьет.
Что Томас мог на это ответить? Кивнуть в сотый раз, проурчать тормозящее любой разговор «понятно» или, может, начать убеждать Ньюта в чем-нибудь? Все это казалось бесполезным или недостаточно весомым для произнесения.
Время шло. Дождь — тоже. Разговор между парнями то возобновлялся на две-три короткие реплики, то снова умирал, кутаясь в шум воды снаружи. Чтобы не было совсем уж мрачно и тихо, Томас включил телевизор и вполуха слушал поздний выпуск новостей. Меланхоличное настроение, пропитавшее брюнета за день, требовало откровений, воспоминаний и рассказов о прошлом, обсуждений истинного смысла жизни и, несомненно, пресловутых дат, о которых Ньют отзывался с неприкрытым презрением. Но голос блондина и его пугающее «Не стоит говорить со мной об этом, Томми», что хорошо сохранились в памяти, не давали и рта раскрыть.
Даже если дико хотелось.
«Несчастный случай произошел ранее вечером в Вест-сайде. Девушка в возрасте семнадцати лет сделала попытку самоубийства, сбросившись с четвертого этажа многоквартирного здания. Пострадавшая чудом осталась жива, отделавшись многочисленными переломами разной степени тяжести, и была доставлена в больницу. Родители девушки заявляют, что причиной была внезапная смерть молодого человека, который считался соулмейтом неудавшейся самоубийцы. Подробнее о случае расскажет моя коллега в ближайшие тридцать минут.
Город страдает от аномально сильного до…»
Дальше Томас не стал слушать и быстро сдавил красную кнопку на пульте. Заметил осуждающий взгляд Ньюта, устремленный в экран, и невольно поежился: до того холодными показались ему карие глаза, раньше напоминавшие корицу.
— Кто мешал ей влюбиться в кого-то другого? Глупость, — вот он, твой шанс, Томас.
— Так ведь… Соулмейт у всех только один. Нельзя полюбить того, кто им не является.
— Бред. Я уверен, что можно, — в глазах Ньюта загорелся огонек. Не враждебный. Абсолютно дружелюбный, с долей соперничества.
— А у тебя когда-нибудь получалось? Ну, влюбляться в кого-то без дат.
Ньют опустил глаза и задумался. Лицо его выглядело до смешного серьезным в эту минуту. Щеки заметно порозовели, зубы не стучали больше. Правда, нос хлюпал все так же громко.
— Нет, — Ньют сделал демонстративную паузу, вскидывая указательный палец и поправляя себя. — Пока нет. Но не факт, что никогда не получится. Ведь, понимаешь, я думаю, что это тупо как-то — считать, что у тебя есть только один-единственный человек в этом мире. Которому ты идеально подходишь и все дела. Это же утопия. А разве есть место утопиям в том мире, где постоянно случаются трагедии?
— А я думаю, что ты просто огораживаешь себя от неизбежного, — Томас и сам загорелся этим шуточным соперничеством. — Когда ты влюбишься в кого-то, я клянусь, он окажется твоим соулмейтом.
Ньют фыркнул, расплескав тем самым по свитеру чай, и закопал свой ответ в извинениях и попытках стереть образовавшиеся пятня салфетками. Томас пытался было помочь — хотел коснуться левой стороны груди и смахнуть капли, — но Ньют слишком резко отдернул тело назад, не давая этого сделать. Достаточно понятно и красноречиво. Томас, пожав плечами, откинулся на спинку стула и, посмеиваясь, наблюдал за резкими порывистыми движениями рук блондина.
В итоге Ньют скрестил на груди руки, оттолкнул локтем опустевшую чашку, и с философичным видом перекатил из одной щеки в другую кубик сахара.
— Я в это не верю, чувак. И, да не будет это сказано слишком сопливо, хочу, чтобы меня полюбили просто так, а не из-за каких-то бесполезных циферок на руке. Понимаешь, это как-то странно — полюбить кого-то только потому, что так должно быть. Это фальшиво.
— Значит, если кто-то в тебя влюбится, но в итоге ты узнаешь, что он твой соулмейт, ты оттолкнешь его?
— Только если не влюблюсь в ответ.
— И поверишь в соулмейтов?
— Это вряд ли.
— Ну и баран.
Ньют запустил в Томаса сорванной с нагревателя кофтой, которая еще не успела высохнуть. Уворачиваясь от нее, брюнет ударился лбом о край стола, смачно выругался, и в ответ бросил в ехидно улыбавшегося Ньюта слетевшим с ноги тапком (благо, он был мягкий, как игрушка).
— Я думал, что байкеры все такие из себя серьезные неотесанные бородатые мужики, а они, оказывается, закидывают противника мокрыми тряпками, — Томас повесил кофту Ньюта обратно на нагреватель.
— Стереотипы — вещь дерьмовая, скажу я тебе, — раздался голос из-за сгорбленной спины в зеленом свитере. — Никто, среди тех, кого я знал, не вел себя, как ошалелый придурок из фильмов. Мы просто любим скорость, свой мотоцикл… и свободу. Я это любил, по крайней мере… до аварии.
Ньют по-прежнему говорил о случившемся спокойно и размеренно, и Томаса это пугало. Случись с ним подобное, он явно остался бы дерганным до конца жизни. Или подвергался бы паническим атакам с пугающей частотой. Но Ньюта, казалось, авария никак не затронула. Или он старался выглядеть так, что его это не затронуло.
— Ты не против спать на диване? — Томас вытащил из шкафа в своей комнате подушку, простынь и теплый плед и орал из коридора, пытаясь разглядеть дорогу в гостиную.
— Вовсе нет. Я бы, наверное, даже от коврика в прихожей не отказался, — саркастично ответивший Ньют забрал у Томаса часть «груза», осмотрительно стараясь не коснуться его ненароком. Он помог расстелить простынь, неаккуратно бросил поверх всего подушку и остановил взгляд на Томасе на мгновение.