— Спасибо. Еще раз, — почему-то в голове Томаса в такие моменты люди либо обязательно пожимали друг другу руки, либо обнимались нежно и крепко, либо, что еще лучше, целовались долго-долго, но Ньют был не то неправильным человеком (нет, это не так), не то не был готов (это уже вероятнее) и потому только улыбался как можно шире.
— Не за что, — Томас, зевавший чрезмерно часто, выключил свет в «кухонной» части комнаты, позволяя мраку окутать помещение полностью. — Спокойной ночи.
— Да. Спокойной, — Ньют проводил брюнета глазами и не осмелился снять свитер до тех пор, пока Томас не вышел и не закрыл за собой дверь. И все равно, чисто по привычке, обмотал предплечье висевшим на спинке одного из чудом не сшибленных в темноте стульев полотенцем.
***
Томас заглянул в кухню-гостиную почти в четыре часа утра: горло пересохло настолько, что, казалось, еще секунда — и брюнет умрет от обезвоживания.
Ливень за окном слышен не был, и оттого комната мертво молчала. Диван был аккуратно заправлен, нагреватель — выключен.
Ньюта здесь уже не было.
Комментарий к Глава 5. О том, почему грозы иногда могут быть полезны
Сколько я тянула с продой? Почти три недели, да?
Писала по паре предложений почти каждый день, сегодня решила взять себя в руки и закончить главу наконец. Она даже длиннее пяти страниц получилась, вау.
***
Исправлениям в ПБ буду радоваться аки ребенок.
========== Глава 6. О том, почему дружеское беспокойство так важно ==========
Ньют ушел. Томас оторопело оглядывал комнату, словно надеясь засечь блондина, мирно попивающего оставленный на дне чашки чай, где-нибудь в углу между барной стойкой и холодильником. Но его не было. Не было и сохнущей кофты на выключателе, темно-синих не то от воды, не то самих по себе джинсов на стуле, покрытого разводами мобильника на бежевой столешнице. Все его вещи, еще вчера вечером разбредшиеся по комнате, ушли вместе с хозяином в холодные, еще хранившие память о вчерашнем ливне, четыре часа утра, когда крыши словно сморкались, роняя капли на балконы, газоны и тротуары вдоль высоких каменных стен.
Город не спал, хотя солнце только-только опрокинуло банку с краской на небо. Город вообще никогда не уходил на покой и даже в столь раннее время блестел шашками такси и до сих пор не выключенными вывесками магазинов, визжал полицейскими мигалками и захлебывался в постепенно гаснущем веселом настрое ночных гуляк. Но в квартире было до того тихо, что Томасу казалось, будто на ночь его поместили в огромный куб со звуконепроницаемыми стенами и попросту забыли выпустить. Парень даже слышал собственное дыхание, размеренное и шумное, какое обычно бывает у тех, кто еще не проснулся до конца и готов с минуты на минуту вернуться в родное тепло постели и додремать-таки оставшиеся до работы два-три часа.
Но гораздо ощутимее желания вернуться ко сну была неприятная, колючая пустота и, как ни странно, одиночество. Томас никогда не страдал от недостатка внимания и вряд ли в его жизни хотя бы раз случался такой период, когда он мог с уверенностью сказать, что абсолютно одинок в этом огромном мире. С ним рядом всегда был кто-то. Сейчас же все эти «кто-то» внезапно забылись, уступая место абсолютно неприятному, чужому чувству, которое Томасу ни капли не нравилось, но и которое прогнать было невыносимо трудно.
Те, кто описывает психологию людей в ситуациях с соулмейтами, наверное, забыли упомянуть, что одной близости — никакой физиологии — этого особого человека достаточно, чтобы чувствовать, что именно так все и должно быть. Имеется в виду не опошленное слово «заполненность», а, скорее, правильность. Уверенность. Понимание того, что ты кому-то нужен или, что звучит еще романтичнее, уготован судьбой. Томас не придавал должного значения этим чувствам вчера, когда они с Ньютом беседовали перед сном. Потому что люди редко придают значение тем вещам, которые кажутся им привычными и правильными.
Когда близости нет, нет и будоражащих все естество ощущений. Есть только непонятная, путающая сознание тоска, еще совсем слабая, но довольно болезненная, и поганое одиночество. Предупреждал ли кто-нибудь Томаса о том, что когда он встретит своего соулмейта, каждое расставание, каждое сказанное «пока» будет словно выжигать что-то на сердце, даже если прикосновения еще не было? Нет. Может, такое случается только с ним, все еще живущим в розовом мире, где абсолютно все происходит быстро и гладко, как у Минхо? Если нет, то почему бы не занести еще пару запруженных терминами глав в толстые книги о не поддающихся однозначному лаконичному описанию человеческих отношениях?
Ежась от никуда не девшейся прохлады, Томас проковылял в свою спальню, залез как можно скорее под одеяло, проверил снова время и будильник, чтобы случайно не проспать, и… уставился в потолок пустыми глазами. Может, он испугал Ньюта своей настойчивостью, как пророчил Минхо? Может, Ньют на самом деле не хотел к нему идти и заглянул только потому, что иначе точно уснул бы под какой-нибудь лавочкой?
Может, Ньют думает, что Томас настолько одержим идеей соулмейтов, что не способен полюбить просто так?
А действительно. Может ли он, Томас, полюбить просто так, без дат на руке?
Сомнения всегда были главными противниками в борьбе с надеждой, верой и прочими светлыми мыслями — трудно было не относиться к ним с ненавистью. Томас ворочался довольно долго, как минимум до половины шестого, терзаемый разного рода предательскими страхами, «а если…» и «а вдруг…?», а дальше даже пытаться уснуть было бессмысленно. Очередной день начался, Томаса ждал знакомый вплоть до крошечных царапин и потертостей на уголках прилавок, запах новых книг, звон колокольчиков над входной дверью… и становившееся привычным ожидание фигуры в серой толстовке с гномьим капюшоном на голове.
***
— И он реально притопал к тебе домой? — Минхо настолько похабно улыбнулся, зачем-то проводя большим пальцем по губе, что Томас скривился немного, толкая приятеля в плечо. — Ну… и… было что-нибудь?
Над дверью звякнул колокольчик. Оба парня, расставлявшие перепутанные книги в нужном порядке, единовременно оглянулись. На них таращился пенсионер в футболке с гологрудой женщиной и какой-то надписью на другом языке. Судя по полуметровому буклету, испещренному картами, фотографиями и мелко напечатанными текстами, в руках — турист.
— Банк где? — нагловато спросил он, словно нарочно путая порядок слов.
— Двумя кварталами ниже, на перекрестке. Увидите, эммм… месье? — пробежавшись глазами по надписи, обратился к вошедшему Минхо, чья рука застряла на уровне третьей полки.
— Merci, garçon [1], — мужчина махнул буклетом рукой, забавно развернулся на пятках и вышел.
— Гарсон, мать его… — услышал Томас ворчание Минхо, дотянувшегося до книги и переставляющего ее на самую нижнюю полку.
— Откуда ты знаешь, что он француз?
— Буковки на футболке знакомые. Да и рожа такая… ммм… специфическая, — Минхо протянул Томасу книгу и, поймав на себе взгляд брюнета, снова расплылся в улыбке. — Ну так? Что насчет что-нибудь?
— Смотря что ты имеешь в виду под «что-нибудь», — Томас неопределенно дернул плечами и вложил в тонкую детскую книжку выпавший ценник. Глаза его целенаправленно избегали дальнейших контактов с Минхо, потому что иначе он разговорится о всем том, что мучило его утром, а выслушивать от азиата, что Ньют «просто не тот», ему не хотелось. Это не казалось отныне правильным.
— Ну… обычно вы там… прикасаетесь друг к другу нужными руками, потом вас обоих пронзает финальное осознание того, что вы соулмейты, а потом… у всех по-разному.
— Боюсь тебя разочаровать, но мы… как бы… просто разговаривали, — Томас боялся даже повернуться к другу, крайне удивленное лицо которого было заметно даже боковым зрением. Минхо упер руки в бока, пробубнил что-то вроде «ну не-е-е-е, так неинтересно!», так и не превратив это в более громкую и лучше распознаваемую фразу.
— В смысле «просто поговорили»? Он продолжает упрямиться? — в ответ на неловкий кивок Томаса, закусившего нервно губу, Минхо прыснул, резко дергая головой назад, и чуть не врезался затылком в шкаф. — И он у тебя ночевал?