— Да, но… ушел… — Томас выронил книгу: она откатилась под низкий круглый стеллаж, и брюнет приземлился на колени, пытаясь ее достать. Минхо взглядом буравил ему лопатки и, казалось, хотел не то чтобы дыру прожечь, а пробурить десяток лунок, какими пользуются любители зимней рыбалки на замерзших водоемах. — Я проснулся около четырех, а его уже не было.
Поднявшемуся с колен Томасу на плечо легла ощутимо тяжелая рука, тут же впившаяся пальцами в кожу. Минхо тряхнул друга (Томас удивлялся при этом, насколько легко ему это удается. Одной-то рукой!) и потянулся было второй ладонью к щеке то ли чтобы погладить, то ли чтобы дать пощечину посильнее, но вовремя спрятал ее в карман.
— Напугал ты парня, Томми. Поздравляю. Я прямо-таки вижу прощальную фотографию, которую ты получишь спустя дней десять, с его улыбающейся физиономией на фоне пляжа в какой-нибудь Коста-Рике и короткой надписью «Куда угодно, лишь бы подальше от тебя», — и в довершение своей тирады Минхо театрально провел рукой по воздуху, пальцами очерчивая фигуру квадрата. Томас, успевший привыкнуть к подобного рода подколам, только глаза закатил на вполне ожидаемые слова и перешел в другой конец книжного, где тщательной расстановки на нужные места требовали еще по меньшей мере двадцать книг. На некоторых из них отпечатались жирные пятна, обрисовывающие подушечки пальцев. Томасу пришлось тщательно вытирать обложки влажными салфетками.
— Ты чего, кстати, не на работе? — Томас оглянулся через плечо на Минхо, который, прижавшись спиной к книжному шкафу, одну за одной запускал в рот ириски, неизвестно откуда взявшиеся.
— А должен быть? — Минхо всегда отшучивался, когда не хотел о чем-либо говорить. Томас просек это давно и потому с прищуром посмотрел на друга, скрещивая руки на груди. — Ладно, ладно, я на грани увольнения, чувак. Я понятия не имею, куда идти, если меня все-таки выкинут, сидеть на шее у Терезы я не хочу и вообще говорить об этом не буду, лады?
— Как скажешь, — Томас подошел к Минхо и протянул руку, безмолвно требуя ириску, и азиат нехотя отдал последнюю напоминавшую камень по консистенции конфетку из длинной пачки. Ириска оказалась настолько твердой, что Томасу пришлось мусолить ее минут пять как минимум. — Тебе, собственно, давно надо было оттуда сваливать.
Минхо натянуто улыбнулся: ни капли насмешки, одно горькое сожаление — и, вынув из кармана измятую синюю пачку, заглянул в нее, пытаясь отыскать среди поломанных сигарет хотя бы одну целую. Не найдя такой, смял пачку еще сильнее, словно шуршанием упаковки желал заглушить что-нибудь особенно громкое, и вопрошающе посмотрел на Томаса, который курил только в тех случаях, когда ему предлагали, будто надеясь, что у брюнета найдется хотя бы что-то.
— Иногда приходится заниматься чем-то, от чего ты совсем не в восторге. В какую дыру я еще могу податься, если вышки у меня нет? Как и у тебя, впрочем, — Минхо хитро подмигнул другу, не отказываясь напомнить, что уровень жизни у них обоих явно одинаковый. Томас только успевал удивляться, насколько быстро меняются выражения на его лице: от чего-то печального до вполне довольного — за считанные секунды. — Н-н-у-у-у, и как сейчас твой вроде-бы-соулмейт?
Расправившись с книгами, они устроились за прилавком. Томас продолжил прятать взгляд от пытливо пялящихся на него зенок Минхо и все пытался отвлечься на что-нибудь стороннее. Выходило из рук вон плохо: смотреть на сетку записей с камер наскучило сразу, катать по столу ручки казалось слишком открытым способом избегать беседы… оставалось только раскачиваться на стуле, упираясь кончиками пальцев ног в дерево.
— Он не вроде-бы-соулмейт, а соулмейт, Минхо, который просто в это не верит, — Томас открыто проигнорировал недовольное «да как вообще можно в это не верить?!», последовавшее сразу за его словами. — Может, стоит позвонить ему?
— Моя теория о фотографии начинает приобретать смысл…
— Его боссу?
— Будешь выглядеть, как идиот, уже для двоих.
— А вдруг он заболел? На нем лица не было вчера, — Томас не верил собственному голосу, звучавшему до того обеспокоенно, что можно было подумать, будто в его семье случилось какое-то несчастье. Минхо интонацию друга тоже услышал и едва сдерживался от очередной колкости или шутки.
— Кто знает, Томас, почему он свалил от тебя. Не навязывайся лучше. Если вы и впрямь соулмейты, все сложится само по себе.
Напоследок Минхо сказал, что сходит за сигаретами в ближайший магазин и скоро вернется, и Томас этому даже обрадовался, потому что над многим все еще хотелось поразмышлять, а в обществе шумного, слегка скептичного Минхо с его необъемной фантазией на разного рода шутки это было практически невозможно. Стоило колокольчикам зазвенеть, а двери — отгородить азиата от внутреннего мира книжного, Томас откинулся на спинку неудобного старого стула и снова, как утром, вперил глаза в потолок.
« — Значит, если кто-то в тебя влюбится, но в итоге ты узнаешь, что он твой соулмейт, ты оттолкнешь его?
— Только если не влюблюсь в ответ.»
Казалось бы, все так просто — сблизься с Ньютом, стань ему близким другом, на которого он всегда может положиться, заставь его влюбиться в себя, а дальше все и впрямь покатится без необходимости постоянно подталкивать. Но это казалось абсурдным и неверным. И волнение, сомнения, тревожность — целый спектр не доставляющих никакой радости чувств — скапливались где-то в самом центре черепа и давили, давили, давили сверху на мозг. Подобным образом человека подвергали пыткам: сажали на стул в центре комнаты, а вода по капле плюхалась ему в одно и то же место на голове. Об исходе таких экспериментов Томас читал что-то, но не удосужился запомнить.
Нет. Он должен позвонить если не Ньюту лично, то в мастерскую, пока Минхо не вернулся и не перебил все желание. И это вовсе не попытка навязаться или привести в действие отвергнутый сразу же план по «насильному влюблянию» в себя блондина, это элементарное, дружеское беспокойство. Потому что Ньют хлюпал носом вчера и начинал даже кашлять немного. Он прошел несколько кварталов под холодным дождем и прячась от ветра под одной только тонкой кофтой. Пришел к нему, Томасу, чтобы согреться хотя бы самую малость, и с его стороны это, наверное, тоже было неким актом доверия, пусть и не имевшим романтической подоплеки.
А доверие значит достаточно много, особенно в случае с таким скептиком, как Ньют.
Томас сверлил глазами мобильный несколько минут, составляя в голове разные вариации будущего разговора и напряженно сжимая пальцы на ногах, но, в итоге не придя к однозначной картинке, напечатал номер с визитки, оставшейся после первого и последнего посещения мастерской. Смотрел на него, словно телефон мог считывать команды по глазам, вздохнул шумно — вобрал в грудь так много воздуха, что легкие, казалось, растянулись до размера футбольного мяча, — и стукнул сгрызенным ногтем по зеленому кругляшу вызова.
Гудки шли, как почудилось Томасу, неприлично долго, хотя на самом деле — не больше десяти секунд. Голос Гилмора раздался на другом конце: мужчина как будто кашлял, что-то ел и говорил одновременно, и потому уловить слова «Мастерская Старины Гилмора, чем могу вам помочь?» (ох уж эти названия, от которых так и веет Америкой годов этак семидесятых, музыкой в жанре кантри и долгими поездками на старых фургонах!) удалось с трудом и далеко не сразу. Дождавшись, пока кашель этот утихнет и перестанет раздирать барабанные перепонки, Томас на удивление спокойно, без явных ноток волнения, попытался объясниться:
— Это Томас, сэр. Я недавно к вам масло менять заезжал. Вы еще мне сказали…
— Да помню, помню я, что ты за Томас. Тот самый Томас, черт меня подери. Ты что-то хотел? — полученное от Гилмора определение «тот самый» заставило Томаса внезапно залиться краской и натянуть футболку до носа — лишь бы прогнать смущение.
— Я, в общем-то, звоню узнать… как там Ньют? Он вчера как-то совсем неважно выглядел, как он?
— Хороший вопрос, Томас, очень хороший… — Гилмор снова закашлялся, и на секунду Томасу показалось, что мужчина вот-вот задохнется. Становиться свидетелем чьей-то смерти при телефонном разговоре не хотелось совсем. — Он позвонил сегодня часов, кажется, в шесть… разбудил, засранец… сказал, что будет отсутствовать несколько дней. Видите ли простудился сильно. Нагулялся где-то под дождем и слег с температурой.