Он вышел на цыпочках из квартиры Томаса в еще влажной кофте, невысохших джинсах и продолжавших хлюпать кедах в три сорок две, хотя еще вечером думал, что переночует, а утром сразу рванет на работу, не заглядывая даже домой. Послушался случайного мысленного порыва, и вот, пожалуйста, уже к шести был готов лезть на стенку от жара и невыносимой головной боли (хорошо, от непонятного стыда и ощущения, что сделал нечто неописуемо глупое, — тоже), а сейчас и вовсе не может встать с места и лежит в одном положении почти целый день. Вокруг него тогда зыбким туманом растекались утренние не то сумерки, не то зачатки рассвета, ноги то и дело попадали во внезапные дыры тротуара и намокали еще больше. Фары проезжавших по встречной полосе машин выплывали наружу внезапно, словно с громким «Бууу!» нарочно пытались испугать, и Ньют дергался от каждой из них. Домой добрался к половине пятого, хотя мог бы и быстрее, но силы покидали организм уже тогда и тормозили и без того вяло плетущиеся ноги.
Какой же дурак, черт подери.
Мог хотя бы записку оставить, а то вышло как-то не слишком хорошо: свалил втихаря, не сказав ни единого слова благодарности, а Томас теперь думает, наверное, что сделал что-то не так. Хотя Томас не виноват ничуть в его, Ньюта, поведении.
Хотелось встать, схватить оставленный заряжаться почему-то в ванной телефон, набрать номер Томаса, назвать тысячу причин, почему Ньюту стоит извиниться, но все мгновенно списалось на усталость, жар, болезнь и еще что-то, чем можно было себя оправдать, и поэтому сдвинуться с места Ньют так и не решился. Так и остался лежать, обняв себя руками под мокрым от пота одеялом, и изредка подрагивая всем телом.
Томас, наверное, места себе не находит, пытается понять, почему Ньют ушел ни свет ни заря, даже не объяснившись. А Ньют по-ребячьи хлюпает носом у себя в квартире, сгорает от стыда и осознания своей глупости. Ведь отталкивать Томаса от себя не улыбалось совсем, хоть и верил тот искренне и самозабвенно в соулмейтов и прочую судьбоносную муть, которая смешила блондина порой. Нет, даже не смешила.
В которую не верилось. Упрямо, настырно и, опять же, абсолютно по-детски.
От философских ноток и размышлений о не самом приятном голова заболела, казалось, еще сильнее, и Ньют поморщился, нехотя отрывая себя от дивана и медленно, вяло, на дрожащих ногах пошаркал к выпотрошенной аптечке, что осталась на кухонной тумбочке: глотать очередную таблетку. Горечь десятка съеденных ранее медикаментов еще стояла комом в хрипящем болезненно горле, и Ньют только обхватил шею огненной ладонью, осторожно пытаясь откашляться. Стоило избавиться от тепла одеяла, как холод пополз по венам, рассыпая мурашки по коже. Захотелось бросить себя в огонь, чтобы немного согреться. Руки дрожали, как будто из-за какой-то жуткой болезни — таблетка падала три раза на столешницу и только на четвертый попала туда, куда нужно. Очередная порция горечи царапнула стенки горла. Ньют только язык успел высунуть и вдохнуть поглубже, тут же с усталым мычанием цепляя ладонью горячую кожу и чувствуя, как перекатывается под ней кадык.
Он уже готов был плюхнуться обратно на диван, съежиться в позу эмбриона и уснуть, надеясь, что недомогание хотя бы самую малость пройдет, но успел только доковылять до прохода в гостиную: кто-то надавил на звонок, причем держал на нем палец достаточно долго. Настолько долго, что звук, разошедшийся по дому, показался какой-то специальной оглушающей сиреной, от которой мгновенно закладывало уши. Кричать «Иду я, иду!» было бесполезно: голос не мог воспроизводить ничего громче шепота — и потому блондин, ощущая себя марафонцем, спешил к двери, превозмогая протестующе ноющие ноги, никак не желавшие передвигаться достаточно быстро.
С порога ему в лицо всунули глупый светло-зеленый пакет. С белыми овечками, больше напоминавшими криво нарисованные облака на четырех палочках с аппендиксом в виде головы. Вслед за пакетом в поле зрения втиснулось знакомое темноволосое лицо, как всегда улыбавшееся счастливо и приветливо, будто обладатель его только что пережил самый счастливый момент за последние лет этак двадцать. От одного вида растянувшихся от уха до уха бледных тонких губ физиономия Ньюта сама по себе было начала расплываться в разные стороны, но потом резко и внезапно нахмурилась.
Только не Томас, черт его дери. Только не сегодня и только не после того, как Ньют сбежал из его квартиры неизвестно почему.
Откуда он вообще знает адрес?
— Могу я войти? — Томас словно и не предполагал иного ответа: замер, втиснув пальцы в узкие карманы смешных красных шорт, и смотрел на серо-синее лицо Ньюта чуть обеспокоенно и вопрошающе. На неопределенный кивок отреагировал очередной улыбкой, которая, впрочем, не выглядела такой же широкой и довольной, как предыдущая. Видимо, разглядел весь масштаб разрушений. — Боже мой, да на тебе лица нет, Ньют! Ты живой вообще или что? — для достоверности щелкнул пару раз пальцами у Ньюта перед глазами, на что блондин не моргнул даже, а только сделал пару шагов назад, пропуская Томаса внутрь. И в очередной раз избегая даже ненавязчивого прикосновения нужных рук.
Томас, на ходу стаскивавший с плеч рюкзак, тараторил что-то неразборчивое и вообще не был похож на того, кто способен обижаться. Может, ему и было о чем расспросить Ньюта, но, принимая во внимание крайне плачевное состояние последнего, он наверняка решил не обсуждать злободневные темы.
Ньют едва успел закрыть дверь и последовать за Томасом в гостиную (удивительно, насколько быстро брюнет ориентировался в незнакомом доме), где на невысокой тумбочке слева от дивана уже выстроилась Пизанская башня из коробок с однотипными названиями и изображениями чихающих в платок человечков. Томас уже успел залить горячую воду в стакан, засыпать туда содержимое одного из многочисленных пакетиков, и степенно размешивал розовеющее нечто чайной ложкой (где нашел — хрен его знает). Ньют следил за его действиями, с трудом осознавая, что происходит, и стек-таки на диван, укутываясь в одеяло и хохлясь, как попугайчик на жердочке. Томас протянул ему стакан, розовая жидкость в котором пахла искусственной малиной или какой-то другой ягодой, а не успевшие раствориться гранулы закрутились в маленьком водовороте. Протянул левой рукой блондину в правую и застыл, не собираясь выслушивать никакие «я не хочу», вертевшиеся у Ньюта на языке.
— Я, знаешь, тебе книги принес, — Томас кинулся за забытым в прихожей пакетом и извлек оттуда два тонких пособия. Ньюту они понадобятся недели через две, когда назначат дату очередного зачета. — Вспомнил, что заказал их сразу, как только ты про них мне сказал. Хотел сразу к тебе бежать, но потом вспомнил, что и знать не знаю, где ты живешь. Пришлось звонить Гилмору и окольными путями выпытывать твое местонахождение, — Томас пожал плечами, вертя книги в руках, и положил между собой и Ньютом.
Ньют не столько пил оказавшуюся на редкость противной воду из стакана, сколько грел и без того горячие руки, что подрагивали не то от озноба, не то от непривычной близости Томаса — тот примостился на подлокотнике и периодически подгонял Ньюта ненавязчивым «пей, пей, пей давай!». И зачем он только явился сюда? Почему не завалил Ньюта вопросами? Почему не обиделся, в конце концов? Это понять было трудно.
— Короче, смотри, — Томасу надоело молчать и сидеть, дергая ступнями словно в такт слышимой им одним музыке, и потому он вскочил как-то чересчур резко, сгреб в охапку все наставленные друг на друга коробки и начал показывать каждую отдельно, — я набрал тут всего. Не знаю, зачем, но почему-то подумал, что ты, может, не доверяешь американским лекарствам. Вот это от кашля, не более двух раз в день. Охренеть какое гадкое на вкус, но не умрешь. Вот это, — он повертел в руках пластинку похожих на леденцы таблеток, — от боли в горле. Лучше не злоупотреблять, конечно, иначе толку от них не будет…
Ньют послушно кивал чуть ли не на каждое слово, допивая малиновую муть, отставил стакан в сторону и сцепил в замок руки, зарывая нос в высокий воротник свитера. Томас, покончив с воодушевленным инструктажем, свалил все лекарства в аптечку. Задержался ненадолго в кухне, глядя перед собой и замолчав внезапно и глухо, будто чем-то пораженный — внезапной мыслью или, может, винным пятном на столешнице. Ньют жадно впитывал воцарившееся молчание, которое пахло присутствием Томаса, и лишний раз слишком громко шмыгнул носом.