Нужно было что-то сказать. Хотя бы что-нибудь. Ведь не мешало им ничто вчера мило беседовать допоздна, почему сейчас губы словно сковывает льдом? Свитер нещадно колол нос, и потому Ньют высунулся все-таки, стараясь дышать как можно глубже, пусть это и не получалось вовсе. Томас по-прежнему молчал где-то в районе кухни, и на секунду блондину почудилось, что никого, кроме него самого, в доме нет, что Томас — это всего лишь плод воображения, дитя бреда и отказывавшейся работать головы. Но стоило Ньюту только начать сомневаться в своей адекватности, как за стеной звякнуло — видимо, что-то из столовых приборов, — а брюнет начал бубнить нечто грозное и страшное, словно наводя порчу на вылетевшую из рук вещь. Нет, не воображение.
Зачем ты пришел, Томас? Что тебе нужно?
Словно услышав этот оставшийся в голове Ньюта вопрос, Томас появился в гостиной. Резко остановился, поймав на себе спокойный, чуть холодный (скорее из-за болезни, нежели из-за чего-либо еще) взгляд карих глаз, приоткрыл было рот, явно намереваясь что-то произнести, но, впрочем, не осмелился. Отвел глаза, делая вид, что смотрит на темнеющее небо за окном, и выставляя на обозрение только лопатки. Поговорить, не поговорить? Неловко было бы промолчать весь вечер, притворяясь, будто из-за боли в горле не можешь и слова вымолвить. И еще более неловко было бы так и не извиниться. Может, со стороны произошедшее показалось бы абсурдным и не стоящим никакого внимания вообще, но для Ньюта, который замечал что-то инородное в Томасе, что-что, что докучало его не час и не два, необходимость произнести хотя бы пару слов была близка по своей сущности к выбору между жизнью и смертью.
— Спасибо, — давно Ньюту не казалось, что говорить трудно, что язык немеет и отказывается воспроизводить знакомые звуки. И дело было вовсе не в простуде, не в сипящем, как у серийных убийц в фильмах ужасов, голосе. — И извини сразу.
Томас поворачивался медленно, точно не желая этого делать. Точно был не готов к словам, что ударили в спину.
— За что? — блестяще. Еще и дурака из себя мастерски строит, будто действительно не понимает, в чем дело.
— За то, что ушел. По-свински вышло, но…, но это просто я, — последнюю фразу Ньют произнес, как некий вердикт или приговор: со вздохом, как бы означающим, что ничего блондин поделать с собой не может. — Ты не думай, что дело в тебе, — Томас глянул на правую руку и тут же сунул ее в карман шортов, развернув так, чтобы запястья не было видно — Ньют увидел только полоску цифр, которые не различил (давайте будем честными, даже не старался различить), от чего запнулся и забыл, что именно хотел сказать дальше. — Не обращай внимания на мои причуды, они у всех есть.
— Да ладно, — Томас дернул одним плечом, беззаботно хмыкая. — Я, честно говоря, подумал, что выбесил тебя чем-нибудь, и поэтому ты по-быстрому решил дать деру. Вот и пришел… Типа вину загладить и все такое, — брюнету было дико неловко это говорить: он не знал, куда деть глаза, и бегали они у него бешено, пока в конце концов не остановились где-то на носу Ньюта. — А на твоих тараканов мне как-то по боку. Они же твои, вот и возись с ними сам.
Ньют посмотрел на него пристально-пристально, словно пытаясь уличить во лжи. Но нет, Томас сканировал его лицо, улыбаясь одними глазами так, что не поверить ему было невозможно. Они оба строили из себя виноватых. Мило. И Томас по крайней мере блестяще делает вид, что действительно не беспокоится из-за поступка Ньюта и не пытается найти в нем не особо приятную для себя подоплеку.
— Я бы тебя даже на порог не пустил, если бы ты меня чем-то выбесил, — Ньют снова попытался улыбнуться. На этот раз получилось вполне сносно, но немногим лучше, чем в дверях дома. — Нет, правда, спасибо. За заботу. Томми, — то, как он отделил слова друг от друга, то, как произнес «Томми» после короткой паузы, будто раздумывал некоторое время, стоит ли вообще говорить это, вышло до того нелепо, что Ньют не мог не скривить губы и спрятаться снова за ворот свитера.
— Это дружеское беспокойство, — поправил Томас, словно разница между заботой и дружеским беспокойством была огромная, как у антонимов, — но пожалуйста. Рад стараться. Ну, и знать, что ты на меня не обижаешься ни за что и все такое.
Ньют не хотел бы, чтобы все переросло в долгую беседу по душам (да, он сбросил так называемый груз с плеч, ему стало легче (на порядок легче), но продолжения концерта он попросту не выдержит), как в мелодрамах, но дело, кажется, к тому и шло. Оставалось только подобрать под себя ноги и сжаться всем телом, как ежик, защищаясь от неизбежного. Но Томасу и самому, по-видимому, не улыбалось выяснять отношения, плеваться друг в друга преувеличенно красивыми метафорами или вести себя, как подросток, слишком остро все воспринявший: он запустил руку в волосы — пряди при этом, как темные змейки, побежали меж пальцев — и отрывисто выдохнул.
— Тебя с курсов не попрут за пропуски? — Ньют ограничился медленным, безучастным поворотом головы из стороны в сторону, но, подумав немного, хрипло добавил:
— Я позвонил им. Сказали, чтобы был готов к следующему зачету, а практику они мне простят. Как способному ученику, все дела, — Ньют помедлил, глянул на все еще стоящего посреди комнаты Томаса. — Хочешь что-нибудь? У меня пиво есть.
— Не, я за рулем.
— Какой законопослушный, однако, — Ньют ухмыльнулся, оборачивая вокруг тела плед и шатко поднимаясь на ноги.
— Не каждому выдается шанс покататься на байке и поплевать на правила, — Томас пошел на кухню за Ньютом. Не спрашивая, зачем и для чего. Просто пошел. — Кстати, у тебя тоже были волосы длинные? — на удивленно вскинутую бровь на повернувшемся к нему лице Томас отреагировал пожатием плеч. — Не, просто на каждой фотке у этих дядек бороды до пупка и волосы до задницы. Ты тоже мужеподобной русалочкой был?
— Можно сказать и так, — Ньют закатил глаза, взял со встретившейся на пути полки стопку пыльных, но на вид совсем недавно сделанных фотографий, бегло просмотрел ее всю, вытянул один прямоугольник, некогда сложенный пополам, и отдал Томасу.
На фотографии Томасу в глаза сразу бросился Ньют, но вид у него был несколько другой. Более незнакомый и чужой. Сейчас выражение лица у блондина было на порядок дружелюбнее и приятнее: не было старившей его на пять лет щетины, которую не сбривали специально, а не из-за лени, губы не кривились в жутком подобии улыбки, скулы не выступали так отчетливо. И не было прямых длинных светлых волос, свисавших ниже груди. Томас присвистнул, отпуская какой-то комментарий, на что Ньют толкнул его в плечо (по-прежнему сохраняя неприкосновенность тех самых рук).
Блондин подошел поближе к Томасу, наклонил голову, вглядываясь в фотографию, и забавно хмыкнул, как старик, вспоминавший кутежи молодости. Он указал пальцем на темнокожего парня, приобнявшего раннюю версию себя за плечи, на которого брюнет поначалу внимания не обратил. Если Ньюта на фотографии можно было назвать мускулистым и крепким, то этот вполне сошел бы за ходячую скалу.
— Алби, — коротко выдохнул Ньют и внезапно закашлялся, прикрывая рот ладонью. — Тоже байкер.
— Если бы ты не сказал, я бы подумал, что это просто какой-то качок с улицы, — Томас увернулся от очередного кулака, метившего куда-то в руку. Алби действительно не вписывался в устойчиво сложившийся в голове Томаса стереотипный образ любителя мотоциклов: ни кожаной куртки, ни хотя бы татуировок, вместо длинных волос - обритая, как у солдатов, голова. Да и выглядел этот незнакомец не на сорок, а на приблизительно двадцать.
— На самом деле мы довольно близко общались. После того, как я попал в аварию и решил валить из клуба, он убедил остальных собрать мне деньжат. Хотя это как бы не практиковалось никогда. Мне эта сумма при переезде неплохо помогла. Он хороший парень. Правда, грубый немного, но кого этим сейчас удивить можно?