Наконец, Ньют резко поднялся с места, впившись свободной рукой в край стола так, что он, казалось готов был вот-вот перевернуться. Слабо пошатываясь, подошел к полке, с которой Томас взял фотографию Ньюта с Алби. Нашел ее, еще не успевшую покрыться пылью и сохранившую овальные отпечатки пальцев на тонком слое серого неизвестно-чего. Себя он здесь узнавал с трудом. Дело было даже не в волосах до лопаток, которые он распустил только лишь для этой фотографии, а обычно собирал в хвост, чтобы избежать постоянных шуточек про русалочку или Рапунцель, не в том, что выглядел он гораздо лучше и, может, привлекательнее, не в том, что нога здесь еще не хромала, и не в куче других заметных глазу мелочей. А в том, что тогда он, может, был чуть счастливее, безрассуднее и доверчивее, чем сейчас. Сейчас все те не самые приятные события, что произошли в жизни, сказались на нем внезапно и одновременно. Тогда же его это не заботило совсем. Сейчас ему трудно было оттолкнуть свою собственную настырность. Тогда это удавалось без каких-либо усилий.
На фотографию он смотрел довольно долго, переводя глаза с себя на Алби, по которому, честно признаться, скучал, но с которым не связывался ни разу за прошедшие месяцы. Затем сложил фото пополам и отнес в кухню, где спрятал в одну из никогда не использовавшихся банок для специй в глубине шкафчика, надеясь, что забудет об этом на следующее утро. И усмехнулся случайно всплывшей в голове фразе:
«Список глупых поступков Н.: 1. Похоронил себя в виде фотографии в банке для специй».
Ньют вспомнил последнее сообщение, присланное мамой на э-мейл примерно около двух дней назад, до сих пор не открытое и удивившее парня: после внезапного отъезда сына в Америку мать писала довольно редко, от силы раз в месяц, и последняя весточка от нее пришла в самом начале недели. Она всегда объясняла, что слишком занята в своем ювелирном, чтобы печатать нечто долгое или позвонить по скайпу, хотя Ньют догадывался, что она либо обиделась, либо боялась лезть в его жизнь, которая сейчас проходила по-своему через целый океан от нее.
Обычно она отправляла что-то короткое, не длиннее двух-трех строчек, больше напоминавшее некую отчетность: «Я в порядке. Заходил какой-то пугающий бородатый молодой человек, выбирал свадебные кольца с какой-то ну совсем противной девушкой. Говорил, что знал тебя по байкерскому клубу. Попросил передать привет от Зарта. Это что, шутка такая или его и впрямь так зовут?», и отвечать на подобное было трудно, потому что не знаешь, с чего начать. Написать обыденное «я рад за тебя, да, я знаю этого парня и его правда так зовут» и отложить общение на очередные четыре недели? Не слишком любезно в случае с матерью.
В этот же раз под пугающим заголовком «ПРОЧИТАЙ ОБЯЗАТЕЛЬНО!!!» крылось явно нечто длинное и, должно быть, важное. Но заинтриговать Ньюта этим не получилось. В надежде, что обязательное к прочтению письмо немного поднимет настроение, блондин нехотя, словно делая неизвестно кому одолжение, отправился искать ноутбук, держась рукой за стены и изредка встряхивая головой, будто нападавшие на него мысли запутались в волосах.
Ноутбук нашелся спустя минут двадцать, причем в самом предсказуемом месте — под диваном, куда Ньют всегда его засовывал, когда уходил спать. Аккумулятор оказался разряжен, от дальнейших поисков кабеля блондин отказался сразу: когда в голове танцуют искорки, а чужеродная апатия овладевает всем телом, заставить себя сосредоточиться будет весьма трудной задачей. Письмо от мамы сразу забылось, отложилось в долгий ящик и до лучших времен, потому что ничего экстраординарного Ньют от нее не ожидал. Максимум — какое-нибудь пожелание от знакомых из байкерского клуба, которое «ну очень срочно нужно было передать».
Вечер закончился тем, что Ньют смотрел какой-то слишком напичканный ненатуральными спецэффектами фильм, где кровь у людей напоминала кетчуп или томатный сок и лилась ручьями из любой раны, и биологи, наверное, заплакали бы, увидь что-то подобное. Но Ньют биологом не был, а школьный курс давно забыл, и потому тихо и несколько истерично посмеивался над всем, что входило в состав этой непонятной дешевой кинокартины, неизвестно каким образом получившего звание ужастика.
Ньют сегодняшний, только что отправивший курьера домой к Томасу, который наверняка уже был на работе, внезапно вспомнил обо всем этом (почти обо всем: некоторые моменты вечера, проведенного с бутылкой, он воссоздать в голове не смог), и самоироничная ухмылка сама по себе выползла на лицо. О чем он вообще вчера думал? Мамино письмо так и осталось непрочитанным, хотя Ньют получил несколько коротких смс, что случалось безумно редко: мама зачем-то спрашивала, в порядке ли он, на что блондин ответить все-таки удосужился, хоть и довольно кратко, буднично. Про болезнь, конечно же, не упомянул.
Нужно было готовиться к пятничному зачету, запланированному на полдень, добраться до врача как можно скорее, чтобы тот вынес финальный вердикт и сказал, будет ли пациент еще жить, докупить закончившиеся лекарства, зарядить наконец-таки ноутбук и прочитать мамино письмо, наверняка содержавшее в себе что-то важное. Нужно было выкинуть из головы ту дурь, что помешала провести нормальный вечер в обществе бутылки со спиртным. Нужно было сделать много всего.
И обязательно заглянуть в магазин к Томасу.
***
К пятнице удалось привести себя в норму. Ньют больше не вспоминал о резком перепаде настроения, что нахлынул на уже прошедших выходных, перестал наконец шмыгать носом и постоянно кашлять. И, кажется, больше не страдал так от одиночества. Ему стало легче.
— Мы уже думали, что вы не придете сегодня! — один из руководителей курсов, желавший было закрыть дверь, замер на мгновение, пропуская внутрь Ньюта, который слишком быстро бежал по коридору и на повороте наступил на хвост плешивому серому коту. Блондин часто дышал, скидывая с головы капюшон. — Прекрасно выглядите, сэр.
— Ага, спасибо, — отрешенно бросил Ньют в ответ, приземляясь на свободное место рядом с Уинстоном, который неуверенно протянул ему руку для рукопожатия без всякого словесного приветствия. Руку, на которой не было ничего. Блондин постарался не ухмыльнуться, пожал слегка трясущуюся ладонь, которая казалась в несколько раз шире, чем у него.
Уинстон, вместе с которым Ньюту приходилось сидеть отныне на всех зачетах, не включавших задания по практике, предпринимал еще несколько попыток с ним заговорить, но почему-то всякий раз отказывался от этой затеи и ограничивался простым и ожидаемым «привет, как ты»? Сидел все время, уткнувшись в свой листок, и боясь даже задать вопрос или попросить помощи. В этот раз он тоже не выглядел настроенным на разговор, и Ньюту, который от скуки вызубрил, кажется, обе книги до последней запятой, тоже не пришлось отвлекаться.
В кабинете было тихо, словно кто-то умер. Только ручки царапали бумагу и изредка раздавались шепотки на задних местах. Кто-то даже пытался передать листок с ответами через ряд, и Ньют невольно вспомнил школьные времена. Списывание в исполнении вполне взрослых людей забавляло донельзя, потому что, казалось бы, никому, кроме них самих, не нужна была учеба на этих курсах. Но тем не менее люди приходили, люди учились (или не совсем) и списывали, причем до того неумело, что руководители, наблюдавшие за маленькой аудиторией, замерев у стола, расположенного у передней стены, только переглядывались и посмеивались.
Ньют не стал разглядывать черную доску, покрытую меловыми разводами, и специально оттягивать время, дожидаться, пока кто-нибудь выйдет первым. Ему хватило двадцати минут на все вопросы, и он был уверен в каждом процентов на триста. Его, спешащего сдать свой листок, провожали удивленными взглядами. Исписанный с одной стороны мелким почерком белый прямоугольник бегло осмотрели и, увидев, что абсолютно все ответы проставлены, вскинули брови, пробормотали что-то про результаты в понедельник и пожелали хорошего дня. Кто-то из сидящих позади протянули Ньюту руку в прощальном жесте, которую он пожал, чуть нахмурившись и поражаясь неожиданному выражению дружелюбия.