Он получил сообщение в третьем часу ночи и уснуть так и не смог — шастал по квартире до будильника, радостно подскакивая на месте. В тот момент он не думал, что согласие Ньюта пойти с ним могло быть лишь исполнением данного Минхо обещания, а не показателем того, что блондин, узнав, что они являются соулмейтами, отнесся к этому на порядок спокойнее. Подобное начало волновать Томаса ближе к обеденному перерыву, когда он, заперев вход в магазин изнутри, попытался подремать немного в подсобке. Он большую часть времени ерзал на неудобном стуле, подперев голову рукой, и разговаривал вслух сам с собой, придумывая все новые поводы для опасений.
Эти опасения преследовали его до самого закрытия, и некоторые покупатели, которые в последнее время частенько заглядывали в магазин, даже спросили его, все ли в порядке. Какая-то женщина, зашедшая, чтобы купить азбуку сыну, глянула многозначительно на полную дату на руке брюнета и заявила, что даже у соулмейтов бывают разногласия. «Которые, впрочем, всегда разрешаются к лучшему, потому иначе быть попросту не может».
И стоило Томасу только заметить посреди улицы фигуру в светлой кофте с длинным рукавом, смотрящую в его сторону, но его самого в толпе не находившую, все переживания исчезли. Одного взгляда на беспечное и не обремененное никакими проявлениями мучительных и неприятных размышлений (по крайней мере именно таким Ньют и выглядел) лицо хватило, чтобы успокоиться окончательно и вспомнить наконец, что вечер обещает быть более чем удачным, что жизнь продолжается и ничего еще не ясно до конца. Неясность в данном случае очень обнадеживала.
Увидев Томаса, Ньют вскинул руку в приветственном жесте и улыбнулся, произнося что-то, что мгновенно подхватилось и уничтожилось толпой и ее болтовней. Блондин даже сделал несколько шагов вперед, но в него мгновенно кто-то врезался и отпихнул обратно. Томас всеми силами (снова) поборол желание обнять блондина и ограничился не менее довольной улыбкой. Только сейчас он заметил, что под глазами у Ньюта ясно видны были такие же, как у него самого, синие круги, и в целом вид его говорил о такой же бессонной ночи. Состояние Томаса Ньют заметил тоже, потому что во взгляде у него промелькнула тень беспокойства, малозаметная, но все-таки привлекшая внимание брюнета.
— Ты прости, что ушел так вчера, — Ньют растерянно ущипнул себя за переносицу, заметно подбирая слова, — я… слегка в шоке был после всего, — Томас слушал внимательно и надеялся, что блондин говорит именно о том, что его чуть не сбили, — и многое обдумать нужно было.
— Ничего. Мне тоже было над чем поразмышлять, если честно, — неуверенность повисла в воздухе вокруг них, вобрала в себя все звуки извне и оставила их двоих в неком подобии толстостенного безвоздушного шара.
Томас не хотел сболтнуть лишнего и боялся всем своим существом показать, насколько сильно волновался вчера, боялся снова испортить что-нибудь. Он ощущал себя ребенком, держащим нечто маленькое и хрупкое на ладонях, которому сказали стоять и не двигаться, пока вещь не заберут. Он страшился сделать лишний глубокий вдох, потому что иначе предмет точно бы упал и разлетелся вдребезги.
Ньют произнес что-то, прерывая размышления Томаса. Брюнет озадаченно вскинул брови, переспросил и наигранно отсмеялся. Нужно было сдвинуться наконец с места, преодолеть свою заторможенность и идти к Минхо, который успел прислать около десяти сообщений за прошедший час. Ньют, до сих пор не выучивший город за исключением нескольких небольших районов, где бывал каждый день, спрашивал адрес, а от Томаса требовалось поработать пару минут гидом, разъясняя, почему расположение улиц там, где жил Минхо, такое непонятное и запутанное.
Вооружившись картами на телефоне, Томас вел Ньюта в гости к Минхо, докладывал, где в этом районе располагались самые лучшие кафе и самые громкие ночные клубы. Даже не побоялся шепнуть, за каким углом продают лучшую травку, но раскаиваться и сознаваться, откуда он это знает и зачем ему это вообще нужно, не стал. Ньют тогда заговорщически подмигнул ему и предложить завернуть как-нибудь за тот самый угол чисто ради интереса. Потом последовали многочисленные вопросы о самом Минхо и Терезе, о которой Томас, как оказалось, знал немногим больше Ньюта и мог рассказать только то, что работает она в каком-то издательстве редактором, встретились они с Минхо на полу в книжном, а еще она «очень заботливая, милая, понимающая и смеется очень приятно» — цитируя это, Томас передразнивал восторженный тон азиата, заставляя Ньюта хихикать.
На пороге квартиры Минхо им пришлось выслушать целую тираду о собственной непунктуальности, на что Ньют только пихнул азиата в плечо со словами «главное, что вообще пришли», а затем увиливать от вопросов об убитом виде обоих. Точнее, увиливал Ньют, потому что Томас вовремя сбежал в ванную, столкнувшись в коридоре с Терезой, которая обняла его и указала пальцем на нужную дверь. Глядя в зеркало, Томас видел спину девушки, выглядывавшую снаружи, а до ушей доносилась очередная шутливая словесная перепалка между Ньютом и Минхо — они толкали друг друга в стены, постоянно говорили что-то грубое, но не прекращали посмеиваться и не успокоились бы, если бы Тереза не вмешалась. Ньют протиснулся в узкую ванную навстречу собравшемуся выходить Томасу, а Тереза с Минхо о чем-то тем временем переговаривались вполголоса, и затем девушка, ненавязчиво поцеловав азиата, перешла в другую комнату, сказав что-то едва слышимое напоследок.
— Двигайте задницами, детки! — Томасу, усевшемуся на край ванной, взлохматили волосы, а в Ньюта, отвернувшегося от раковины, бросили сухое полотенце. — Все остыло уже сто раз пока вы пытались преодолеть топографический кретинизм[1] и понять, где я живу, — Минхо наклонился и зашептал, словно бы рассказывая нечто важное и вместе с тем тайное. — Но согласитесь, да, квартирка ничего так. Явно лучше твоей халупы, Томас, хоть я в ней и не бывал никогда.
Томас подскочил и с громким, прерываемым нескончаемым желанием смеяться «Эй!», отвесил Минхо легкий подзатыльник. Позади Ньют громко жаловался, что ему не дают выйти, и в итоге все трое вылетели в коридор, вмяв азиата в противоположную стену. Тереза, снова появившаяся непонятно откуда, наблюдала за ними с тем насмешливо-строгим видом, с каким матери смотрят на баловство своих детей. И Томас не мог не испытать какой-то особой симпатии к этой девушке. И не заинтересоваться волей-неволей, почему она именно та, кто нужен Минхо.
В квартире у Терезы и Минхо и впрямь было уютно. Повсюду на небольших стойках, подоконниках, столиках помещались растения самых разных размеров, при виде которых Ньют шепотом, чтобы никто, кроме Томаса, не услышал, обозвал жилище Минхо «чертовым ботаническим садом», одновременно удивляясь целому калейдоскопу зеленого, красного, желтого и других оттенков. На глаза попадались увенчанные яркими, сразу привлекавшими внимание цветками кактусы, и свисавшие из горшков толстые стебли, похожие на лианы и стлавшиеся по полу, а некоторыми листьями можно было легко укрыться от дождя. Тереза, улавливая направление удивленных взглядов Томаса и Ньюта, с ученым видом называла замысловатые латинские имена, дарованное тому или иному виду селекционерами, но никто не удосужился запомнить хотя бы одно. Цветочный аромат смешивался с умопомрачительным запахом чего-то жареного или печеного, от которого во рту пересыхало, а в желудке начинало урчать, пусть голод и не чувствовался.
На кухне, хоть и несколько тесноватой, но все такой же аккуратно обустроенной и уютной, их ждала запеченная утка с какими-то фруктами, щедро усыпанная разного рода зеленью, и Томас не мог не присвистнуть от удивления, потому что видел он такое только на Рождество или День Благодарения, если удавалось либо вырваться к маме в Нью-Йорк, либо пригласить ее к себе — сам он готовил сносно, и потому даже наипростейшие салаты и быстро обжаренные куски мяса считал своего рода шедеврами. Где-то за спиной Минхо воспевал блестящие кулинарные способности Терезы, в то время как сама девушка о чем-то расспрашивала Ньюта. Томас оглянулся на них, беззаботно и вежливо обсуждающих не то рецепты, не то что-то иное, связанное с готовкой, и глубоко, расслаблено вздохнул. Ему казалось, что вечер пройдет прекрасно.