Молчание Ньюта становилось все более подозрительным, но Томас старался не обращать на него внимания и все говорил, говорил, говорил, вспоминая те или иные моменты из жизни, которые можно было бы счесть забавными.
А потом он ощутил, как ему положили голову на плечо. Томас даже запнулся поначалу от неожиданности, но Ньют, казалось, этого не заметил: он слишком устал и уснул сразу же, не придавая особого значения ни своему действию, ни реакции брюнета. Томас боролся с желанием приобнять Ньюта, потому что становилось ощутимо холоднее, воздух словно бы наливался студеными сумерками, переходящими в ночь. От огней в глазах начинало рябить, вытянутые ноги затекли и ныли, но и пошевелиться Томас себе не позволял: не хотел портить момент. Ньют в кои-то веки забылся, перестал упираться и светить своими непоколебимыми принципами и дал-таки волю тому, что, может, какое-то время назад поселилось внутри и боялось выбраться наружу. И спугнуть это состояние, до того удивительное, что его можно было принять за наваждение, Томас боялся.
Ньют, спросонья улыбнувшийся тому, как сначала напряглись, а затем расслабились плечи Томаса, сквозь полуприкрытые веки наблюдал за городом. Было в нем что-то пафосно-романтичное, связанное с бесконечностями, круговоротами и прочими метафоричными выражениями, и это наталкивало на определенные мысли. Ньют не знал, делает ли все правильно или, может, все-таки ошибается, точь-в-точь как мать, повторить ошибки которой для него оказалось бы постыдным. Раньше он легко назвал бы себя человеком принципа, человеком, верным своим убеждениям, но сейчас это волей-неволей отошло на второй план. Сейчас рядом находился Томас, который не добивался его насильно, не надоедал со своей верой в соулмейтов, а готов был помочь, поддержать, уберечь от чего угодно, не требуя ничего взамен. И Ньют поддался этому.
Доверие к Томасу казалось громадной пропастью, на дне которой, судя по чьим-то словам, натянули брезент, способный смягчить падение и не дать разбиться о камень.
Положив голову Томасу на плечо и вжавшись в него правым боком, Ньют физически ощутил, как с разбега прыгнул в темную бескрайнюю бездну и полетел вниз.
***
— Что это? — Ньюту, перебиравшему что-то под капотом старого, заржавевшего донельзя и ездившего наверняка благодаря силе святого духа автомобиля, в бицепс надоедливо тыкали темной непримечательной упаковкой.
— Ежедневная доза серотонина. Чтобы ты не грустил. Я даже открыть могу, — Томас заботливо развернул упаковку и сунул Ньюту под нос плитку молочного шоколада, от которой блондин настороженно и неохотно откусил. Томас все равно не отстал бы.
— Бфагодарвю, — пробубнил Ньют и снова согнулся над капотом. — Ты почему не в книжном?
— Только ваш дурдом может работать в воскресенье, — флегматично ответил Томас, приземляясь в ближайшее кресло и брезгливо смахивая пыль с подлокотников. Он положил шоколадку на большой деревянный ящик, служивший столиком, подпер голову рукой и вперил взгляд в голого по пояс Ньюта, который все-таки замотал предплечье не то гигантских размеров носовым платком, не то еще какой-то старой тряпкой, найденной где-то в недрах гаража-мастерской. Хотя смысла играть в прятки уже не было — карты все раскрыли (ладно, признаемся: Томас не мог с уверенностью сказать, что это так), оба знали, что даты у них одинаковые, отец Ньюта на горизонте так и не появился, сам Ньют перестал хандрить из-за этого… по крайней мере переживания, если те и имели место быть, никоим образом на нем не отражались.
Томас отчетливо помнил их кратковременную вылазку за город. То, как Ньют уснул, под конец прижавшись к брюнету настолько крепко, что тот побоялся упасть на землю. То, как блондина пришлось долго и настойчиво будить, вести до машины, укладывать на заднем сидении и потом заводить в дом, потому что спросонья он доказывал, что не собирается ехать к Томасу и ночевать у него. То, как Ньют пробормотал нечто похожее на «спасибо», подался вперед, вытягивая руку и явно намереваясь приобнять Томаса, но тут же отшатнулся, делая вид, что почесывает шею. То, как устало и бесцветно выглядели прежде незатухающие глаза с набившимися под ними красными припухлостями. Томас мог поклясться, что в тот вечер в Ньюте что-то надломилось, давая дорогу до сих пор неясному новому.
— Дай еще, хватит зависать, — Ньют, все еще стоя спиной к Томасу, вытянул свободную руку ладонью вверх, шевеля пальцами, как щупальцами.
— У тебя руки все в дряни какой-то, погоди, — Томас бережно стянул вниз обертку, подошел к Ньюту и снова дал тому откусить от плитки, нарочно пачкая блондину губы. — Ты долго еще возиться будешь?
— Что значит долго? — Ньют фыркнул, наскоро проглатывая остатки шоколада. — У меня нормированный рабочий день. Через два часа и закончу, — он помедлил. — А ты что-то хотел?
Томас обошел автомобиль, заглянул в салон сквозь пыльное стекло, сморщился при виде обшарпанной приборной панели и державшегося, видимо, на клее руля и навалился на крышу, испещренную царапинками и мелкими вмятинами. Ньют закрыл капот с громким хлопком, уперся в него руками и посмотрел на Томаса с той невозмутимой физиономией, которая всегда рисовалась у него на лице, если его отвлекали от чего-то важного.
Август почти-почти подошел к концу — осталось каких-нибудь несколько часов до наступления календарной осени. Причем если в будни он плелся не быстрее черепахи, то на выходных мчался с космической скоростью, и поэтому последние дни его остались незамеченными, погруженными в заботы. Ньют неимоверно радовался, что учеба наконец начала приносить свои плоды. Если поначалу он не мог без помощи босса проделывать элементарные махинации, то сейчас Гилмор мог легко уходить с работы на несколько часов раньше, сделав самое серьезное, а остальное оставив Ньюту (конечно, с заслуженной прибавкой к оплате). Теперь Ньют частенько сам обслуживал клиентов, принимался даже за долговременные заказы и вообще вел себя, как маленькая загруженная всяческими делами пчелка, которой Томас не забывал приносить то кофе, то чай, то какие-нибудь сладости. Потому что, как оказалось, Ньют был слишком падок на сладкое.
Они встречались все чаще. Обычно Ньют заглядывал к Томасу в конце рабочего дня, ибо мастерская закрывалась раньше книжного, а Томас в свою очередь приходил к Ньюту на обед с пачками лапши быстрого приготовления, какими-нибудь булочками или еще чем-нибудь, чем можно было не только потешить, но и помучить желудок. Никаких серьезных разговоров и разборов полетов — все как обычно. С ма-а-аленькой щепоткой необычности. Потому что Ньют с его менее отчужденным и хмурым настроением не мог не удивлять.
— Алло? — перед глазами у Томаса помахали ладонью. Брюнет вздрогнул, словно бы услышав громкий звук. Ньют копировал его позу — выставил слегка вперед острые локти, на одном из которых красовались кончики вытатуированных рисунков, положил на скрещенные руки голову и слегка наклонил ее, самую малость прикрыв глаза и изображая странного рода сонливость. — Ты что-то хотел, Томми?
— Ага, — Томас зевнул, не думая даже прикрывать рот, — может, придешь сегодня? Поторчим на крыше (там сейчас, короче, ремонт делают, и поэтому люк постоянно открыт), поедим чего-нибудь. Можно даже фильм посмотреть, если мой ноут не сдохнет на половине, или…
— Окей, — вошедшему во вкус и наверняка не собиравшемуся останавливаться еще минуты две Томасу пришлось-таки умолкнуть и уставиться на Ньюта, не скрывая удивления. Он ожидал, казалось, что блондин начнет упираться и придумывать оправдания, а не согласится вот так сразу, и поэтому припас целый вагон убедительных аргументов. Однако теперь необходимость распинаться отпала, и он явно не ожидал такого поворота вещей, и оттого улыбка на его лицо выползала до смешного долго, как в замедленной съемке.
— Серьезно? — голос по-детски обрадованный и счастливый. Ньют только фыркнул и бесцельно провел ладонью по облупленной крыше авто, оставляя на убитом годами и погодой металле толстые полосы.