— Ну да. Последний день лета, почему нет? — Ньют пожал плечами, будто предложение это было привычным и слышанным уже тысячу раз. Он искренне наслаждался тем спектром эмоций, что за последние несколько секунд проявился на лице у Томаса.
И подумал, что раз уж он все равно продолжает падать, то лучше наслаждаться полетом, зажмуриваясь изредка от волнения, и гадать, каково оно будет после приземления: невообразимо больно или, наоборот, умиротворяюще хорошо.
Позади кто-то сдавил ладонью кнопку сигнала, и оба парня подскочили от неожиданности. Ньют по привычке приложил «козырек» из пальцев ко лбу: смотреть наружу, где отблески солнца на металле слепили нещадно глаза, было невозможно — незнакомый пикап въехал на подъездную дорожку. Из со скрипом открывшегося окна выглянуло вытянутое прямоугольное лицо, скрытое темными очками, с толстой сигарой в зубах. По виду обладатель столь неординарной внешности вылез прямиком из фильма о Диком Западе — только ковбойской шляпы и кнута на поясе не хватало. Хотя потенциальный клиент так и не вышел из авто, и потому угадать, висел ли у него на ремне кнут на самом деле или нет, возможным пока что не представлялось.
— Работаете есщ-щ-ще? — шипящие мужчина произносил со странным присвистом, ибо большая часть губ стискивала сигару. Причем незажженную. Ньют, переглянувшись с Томасом, выпрямился, упирая руки в бока, и молча, сухо кивнул. — У меня под капотом сш-ш-ота тарахтит, посмотрите?
— Если подождете минут десять, — Ньют демонстративно открыл капот шелушащейся и, видимо, готовой осыпаться на глазах рухляди, понимая прекрасно, что ничем толком здесь не поможет. Клиент, по-прежнему не вылезая из пикапа, выкрикнул одобрительное «ну ладно!» (причем прозвучало это так, будто он делал Ньюту огромное одолжение этими десятью минутами ожидания) и прибавил громкость на приемнике. Закрывая себя бледно-красным листом металла с большой вмятиной посередине не то от чересчур пафосного недоковбоя, не от музыки, Ньют подмигнул подошедшему Томасу.
— Увидимся вечером, Томми, — покрытая маслом рука хлопнула Томаса по плечу, от чего брюнет не мог не сморщиться немного: пятна с похожими на щупальца хвостами-отпечатками фаланг пальцев оставили на коже похожий на бледную татуировку след. — Я обязательно приду.
И Ньют мог поклясться, что Томас засветился бы инопланетным сиянием, способным своей яркостью ослепить само Солнце, если бы в эту самую минуту «ковбой» (у которого кнута, кстати, не оказалось) не выбрался наконец из машины и с видом знающего все на свете мастера не заглянул под капот развалюхи, где Ньют продолжил что-то подкручивать.
— Слис-ш-шком старая, не сдюз-жш-ит, — прошелестел он. — Зря стараетесь.
— Мне пофиг, с-сдюжит она или нет, — Ньют едва удержался, чтобы не передразнить смехотворную манеру произношения мужчины (осекся вовремя), и Томас только хихикнул, за что получил достаточно болезненный толчок в ребра. Затем на брюнета глянули с тем внезапно посерьезневшим видом, какой бывает у мамы, услышавшей матное слово в речи ребенка.
— Иди уже, не маячь перед глазами, — Томасу бросили ключи, оставленные на придвинутой к сломанному автомобилю низкой тумбочке с инструментами и улыбнулись искренне и по-доброму. Не повиноваться Томас попросту не мог.
Он ждал вечера, хоть и с трудом представлял, что собирается сотворить с этой чертовой крышей, которая всплыла в голове совершенно спонтанно и перевоплотилась в живые, уже принятые слова, в ту же секунду.
***
Ньют, посмеиваясь, поднимался по трясущейся лестнице на крышу через узкую мансарду, заваленную метлами, пустыми ведрами с толстым слоем засохшей штукатурки на стенках, какими-то мешками с мелким мусором и прочим, что как нельзя лучше символизировало ведущиеся здесь ремонтные работы. Кофта вместе с телом мигом впитала запах краски и сухих стройматериалов, ладони зачерпывали пыль, забивавшуюся в волосы и оседавшая на прядях перхотью. В носу предательски зудело, и, практически вытянув себя на свежий воздух, Ньют чихнул прямо в нависшее над ним лицо Томаса, который резко отпрянул назад и принялся тереть щеки ладонью.
Выбравшись наконец на крышу, Ньют вдохнул как можно глубже, потому что ему чудилось, что в затхлой душной мансарде он точно либо задохнется, либо потеряет сознание. Воздух по-вечернему прохладный, пастельно-розовый с примесью оранжевого и лилового, пахнет почему-то выпечкой, вокруг шумно-шумно, как в муравейнике (впрочем, иного сравнения к жизни в городе и не подберешь). В такой неразберихе всегда отчего-то теряешься и забываешься, ощущаешь себя крошечной частью необъятного целого.
Раньше Ньют частенько отдыхал с приятелями по байкерскому клубу на крышах и на последних этажах многоуровневых парковок. Громкая музыка, алкоголь, неумолкающая какофония сигналов байков, смех, вспышки фар, которые затмевали, казалось, огни всего Лондона. Тогда жизнь, казалось, находилась прямо на ладонях, и никто извне не мог на нее повлиять. Тогда хотелось именно жить моментом, а не загадывать на будущее, и сейчас, стоило Ньюту об этом вспомнить, он воображал себя сварливым старикашкой, пережившим и испытавшим уже, наверное, все.
— Милости прошу, так сказать, — голос Томаса оттолкнул ностальгическое забытье. Ньют обернулся, запоздало осознавая, что до сих пор стоит возле мансарды, не сделав ни шага вперед. — Я принес целое ничего, — Томас виновато усмехнулся, пряча глаза. — Ну, кола и поп-корн не считаются.
— А я-то ожидал что-нибудь крепкое. Шампанское там, не знаю, столик со свечками, лепестки роз, все дела… — Ньют неприкрыто хихикал, замечая, как медленно округляются карие глаза Томаса и дрожат обрамляющие их ресницы. — Я всегда думал, что продавцы в книжном читают больше, чем ученые, и шарят в подобном…
— Это все стереотипы, — парировал Томас. — Я что-то не вижу на тебе кожаной куртки, темных очков, бороды до пупка и волос, как у чертовой Рапунцель.
— Разве мое байкерское прошлое влияет как-то на имидж постбайкерского настоящего? — Ньют вскинул бровь. — Ладно, хрен с ним. Давай попкорн сюда.
Какое-то время оба сидели, прислонившись спинами к холодному кирпичу мансарды и запрокинув голову. Томас держал в руках большую пачку готового попкорна, а Ньют периодически совершал на нее рейды, зачерпывая как можно больше. Обоим хотелось сказать что-нибудь, но ничего стоящего на ум не приходило, и поэтому единственным, что произносилось, были часто повторяющиеся «дай еще», «что ты так пачку далеко убрал?!» и «передай колу». Неловко немного, конечно.
— Так значит… — Томасу надоело молчать, — Гилмор уже суетится по поводу передачи тебе мастерской?
— Наверное, — Ньют отпил из бутылки, стер скатившуюся по подбородку каплю и задумчиво уставился в спутниковую антенну на доме напротив. Справа постепенно садилось солнце, огромное, как суповая тарелка, и оранжевое. — Он постоянно с кем-то консультируется и поэтому уходит с работы. Боится, наверное, что раз у меня нет гражданства, переоформить мастерскую на меня у него получится.
— А какого черта он так сильно хочет от нее избавиться? Почему бы не оставить ее формально на себе, не подождать, пока ты гражданство получишь, а только потом уже разбираться со всем этим?
— Видимо, не хочет возиться с бумажками, проверками и прочей хренью, — только сейчас, бегло глянув на Ньюта, Томас заметил залегшие у него под глазами круги, похожие чем-то на мазки гуаши. Он и не замечал, что со всей это учебой и увеличившимся объемом работы Ньют уставал гораздо больше. И спал наверняка в разы меньше, потому что после мастерской ему приходилось заучивать материал ночью и вообще рвать зад на флаги всех стран одновременно, чтобы не завалить больше ничего и получить диплом автомеханика. К тому же вся эта морока с его матерью и неожиданным появлением отца все еще не давала Ньюту покоя, и это иной раз было заметно, хоть блондин и пытался всеми силами свои переживания скрыть, что выходило у него вполне неплохо и правдоподобно.
— И сейчас я все чаще думаю: может, ну это все нахрен, а? — Томас обеспокоенно заерзал от этих слов. — Устроиться на работу где-нибудь в другом месте, взять какой-нибудь студенческий кредит, поступить в колледж… Ну, как все нормальные люди делают.