— Хей, — Томас толкнул Ньюта плечом. — Хорош. Сейчас, да, хочется все кинуть и все такое, но, господи, Ньют, раз начал, то надо заканчивать, — брюнет съежился, встретившись взглядом с выученными вплоть до мельчайших деталей карими радужками. — Вот я на первом году старшей школы тоже ничего не хотел. Но мама — я уж не знаю, начиталась она вдохновляющих цитат или что — всегда говорила: «Даже если тебе тяжело сейчас, это обязательно окупится в будущем», — с каждым произносимым словом Томас все больше и больше воодушевлялся. — Поверь мне, чувак, с тобой будет то же самое. Вот сейчас ты где-то вот тут, — Томас приложил ладонь к бетонному покрытию, — а потом, когда мастерская будет уже твоя, она стопроцентно разрастется до какого-нибудь крутого автосалона — не знаю, как там у вас все это называется, — и в конечном итоге ты тупо будешь сидеть в кресле в неудобном черном костюме и складывать баксы в карман, а всякая амбициозная молодежь вроде нынешнего тебя будет пахать, как проклятая. И ты будешь уже вот тут, — ладонь Томаса резко поднялась вверх. — Все просто. Осталось только поучиться еще три месяца.
— Ты сам-то в это веришь? — Ньют фыркнул, хмуря брови. — В жизни все гораздо тривиальнее, Томми.
— Конечно верю. А пока у тебя есть кто-то, кто в тебя верит, у тебя все обязательно должно получаться, — Томас словно бы нарочно проигнорировал последнюю фразу Ньюта и в эту минуту напоминал персонажа из какого-нибудь аниме — довольно зажмуренные глаза, скромная улыбка и полная удовлетворенность произнесенной вдохновительной речью. Казалось, через мгновение он подскочит, пропищав нечто вроде «каваааай!» и побежит по радуге в небо.
Но смазливо-счастливая мина продержалась недолго: Томас повернулся к Ньюту, отпил из своей почти опустевшей бутылки и причмокнул губами.
— Я серьезно, Ньют. Я бы очень хотел, чтобы у тебя все получилось именно так… — он помедлил, словно боясь говорить дальше, — ты заслужил это.
Ньюта словно ударили под дых. Он вжался затылком в кирпич, глядя на Томаса оторопело и смущенно, ощущая, как щеки вспыхивают.
Когда ему последний раз говорили, что он заслуживает чего-то хорошего?
Наверное, никогда.
А Томас высказал это так серьезно и непритворно, будто давно думал об этом. Или был действительно серьезен в своем внезапном, сбивающем с ног заявлении.
И Ньют не знал, что можно на это ответить. Не знал, что вообще отвечают в таких случаях. Получилось только шумно сглотнуть и, не отрывая взгляда от Томаса, потянуться за колой. Напиток отныне казался безвкусным, только раздражающим горло, да и под столь напряженным взглядом пить было непростительно трудно.
«Спасибо», — вертелось на языке, не решаясь обратиться в слова.
«Спасибо, черт возьми».
Внезапно Томас отпрянул и засмеялся, будто до ушей его донеслась откуда-то очень забавная шутка. Еще удивленнее таращиться на брюнета Ньют уже не мог, и потому снова непонимающе нахмурился.
— У тебя лицо сейчас такое было, — Томас бросил в Ньюта попкорном, попав прямо в щеку, — как будто я признался, что на самом деле являюсь твоей бабушкой родом из Таиланда, которая сменила пол в тысяча девятьсот семидесятом.
— Ты этому у Минхо научился?
— Ага.
— Сразу видно.
День на глазах закатывался за горизонт вместе с солнцем. Было в последних и первых днях любого времени года всегда что-то особенное, даже если на деле все оказывалось чем-то совершенно обыденным и малоинтересным. Что-то, знаменующее или начало чего-то, может быть, нового, что нужно было постараться не упустить, или прощание с надоевшим и разрушительным старым.
Ньют поднялся, оправил слегка задравшуюся кофту, и направился к краю крыши. Сделав неуверенный шаг, вступил на невысокое ограждение и посмотрел вниз, ощущая, как кровь бьет по вискам, а ритмичное сердцебиение ощущается даже в кончиках пальцев. Отсюда, сверху, улица пусть и не выглядела совсем крошечной, как с верхушки Эмпайр Стейт Билдинг, но все-таки значительно уменьшилась в размерах.
Ньют подумал о пропасти. О том, что ждало его на самом дне.
Он вытянул вперед здоровую ногу. Честно признаться, он ждал, что кто-нибудь внизу заметит его, завопит, вызовет скорую или пожарных, чтобы предотвратить суицид, но людям, видимо, было не до парня, неуверенно стоящего на одной ноге на крыше многоэтажки. А вот если бы он упал, то внимания было бы гораздо больше.
Больная нога задрожала, а все тело опасно накренилось вперед — Ньют едва-едва удержал равновесие и успел приземлиться на обе, спрыгнув назад, за спасительное ограждение.
— Ты дурак? — голос Томаса буквально отвесил ему подзатыльник. — А если бы упал?
Ньют пожал плечами.
— Если бы страх меня останавливал, байкером я никогда бы не стал.
Томас поравнялся с ним и, не глядя даже на Ньюта, приложил тому руку к груди, подхватывая ладонью частое биение сердца. Ньют не нашел в себе сил (и желания) отстраниться или отмахнуться от прикосновения, к которым не привык.
— Боишься же, — с улыбкой заметил брюнет, опасливо вытягивая шею и глядя вниз.
— Ты тоже, — Ньют, не зная, за что или за кого именно боится Томас, повторил жест брюнета, положив свою ладонь тому на левую сторону груди и уловив ускорившийся стук. На вопрос «зачем ты это сделал?» он явно бы не смог ответить.
Странно. Очень странно. Стоять вот так, с одной стороны все еще соблюдая дистанцию и не давая рукам с датами прикоснуться, а с другой лапая друг друга. Ньют смущался самую малость, но и убирать ладонь не собирался. Томаса, видимо, мучили те же мысли. Чертово сердце колотилось, как отбойный молоток, и не останавливалось, а в правую руку билось точно такое же, практически удар в удар.
Ньют робко шагнул к Томасу, борясь с противоречивыми напутствиями внутреннего себя. Знаете, насколько оглушающими могут быть голоса в голове, которые, перекрикивая друг друга, внушают мозгу нечто абсолютно противоположное? Ты мечешься, мечешься, пытаясь понять, чего хочешь сам, и вместе с тем все больше теряешься и путаешься. Ньют заплутал меж этих двух голосов, но почему-то был уверен, что шаг за шагом выходит именно к тому, чего желал он сам. Сам, безо всяких наставлений.
— Томас?
— А? — прозвучало это с такой дикой дрожью в голосе, что Ньют засомневался, не слишком ли спешит, не слишком ли опрометчиво идет на поводу у навязчивых мыслей, что несколькими мгновениями ранее запудрили голову.
— Повернись сюда.
Дыхание Томаса стихло, хотя грудь его, как ощущал Ньют ладонью, вздымалась часто и неразмеренно, словно каждый вдох причинял брюнету невыносимую боль.
— Ты же не… — Томас закусил губу. Ресницы у него дрожали все чаще (Ньют не понимал, с чем это могло быть связано), а кончики пальцев сминали кофту Ньюта.
— Я же да.
Запоздалая усмешка Ньюта затерялась в совсем робком, граничащем с детской стеснительностью, поцелуе. Совершенно сбитый с толку Томас дрогнул, словно колени у него подкосились в одно мгновение, но потом подался вперед, настолько близко, что их ладони терлись друг о друга. Прикосновение губ Ньюта в эту минуту казалось чем-то неземным, ненастоящим, словно мираж посреди пустыни — ищешь оазис долгое время, и когда бежишь к нему, увиденному на горизонте, со всех ног, он внезапно исчезает, оставляя тебя наедине с бескрайними песочными далями. Он боялся, что секунду спустя очнется где-то в своей комнате с одним только миражом в голове.
Но этого не происходило. Ньют был здесь, совсем близко, настолько близко, как ближе быть — почти — нельзя. И губы у него маняще мягкие, и глаза зажмурены, будто от чего-то совсем-совсем жуткого, и сердце бьется намного быстрее, быстрее даже, чем в тот день, когда Томас оттащил его с дороги. А еще Томас понимал, что Ньют решился-таки. Поддался. Доверился. И от этого внутри что-то вспыхивало, не думая даже затухать, разбегалось по всему телу в бешеной пляске.
Кислорода не хватало не от того, что Томас даже лишний раз не успел вдохнуть, не то от того, что Ньют продолжал его целовать. Может, все было не так уж и идеально, потому что впервые редко что выходит блестяще и безукоризненно, но Томас не мог не радоваться и этому.