Ньют отстранился, обхватил Томаса обеими руками за шею и уткнулся ему в плечо носом.
— Спасибо, — бормотал он, пряча робость и дрожь в мягкую ткань. — Черт возьми, спасибо, Томми.
Томас колебался, решаясь, обнять его в ответ или нет, потому что — а вдруг? — боялся прикоснуться руками с датами и, не дай боже, все испортить. Однако руки Ньюта слишком цепко обвивались вокруг шеи, и ничего страшного (хотя что же в этом страшного?) произойти не должно было. Наверное.
Томас, перебарывая неумную тряску и вновь и вновь стараясь остановить дыхание, стиснул Ньюта где-то в области ребер. Сначала совсем легко и незаметно, а затем все крепче, пока между ними не осталось ни сантиметра.
— Пожалуйста, Ньют.
Не было больше никаких «не покидай меня никогда» и «я тебя люблю», как можно было бы ожидать от романтического фильма или книги века этак девятнадцатого. Они продолжали обнимать друг друга, хотя Ньют заговорил о вещах совершенно посторонних: снова про мастерскую, Гилмора, курсы и все остальное, о чем не мог не думать. Иногда его тихий смех щекотал Томасу ключицу, и Томас не мог не смеяться тоже. Потому что в эти минуты он чувствовал себя свободнее и умиротвореннее, чем когда-либо. И не хотел, чтобы это заканчивалось.
— Может, переночуешь у меня сегодня? — Томас не настаивал. После того, что только что произошло, он не собирался настаивать на чем-либо больше никогда в своей жизни.
— Звучит заманчиво, — подбородок Ньюта оказался у Томаса на плече. — Я уж думал, ты не спросишь.
Томас не знал, уместно ли сейчас смеяться, но так вышло само собой. Правда, засмеялся он чересчур тихо, будто это запрещалось всевозможными законами. И он физически ощущал, как Ньют улыбается и насмешливо закатывает глаза, не желая при этом выпускать брюнета из объятий.
Ньют не был уверен, достиг ли еще дна пропасти или находился где-то совсем близко, но ощущение, что он сделал все правильно и, главное, честно по отношению к ним обоим, не покидало его ни на минуту. Еще одно «спасибо» затерялось в нескончаемом потоке мыслей, силой своей способном стереть с лица земли небольшой приморский городок где-нибудь на тихоокеанских островах, но Ньют решил оставить его на потом: ему наверняка предоставится еще миллион возможностей поблагодарить Томаса.
Потому что повернуть обратно именно с этой точки было уже нельзя.
Комментарий к Глава 9. О том, почему прыгать в пропасти совершенно не страшно
Пожалуй, сцена с поцелуем - одна из тех, которые появились в голове даже раньше идеи фанфика в целом.
Меня не покидает ощущение, что все случилось слишком рано, слишком быстро, слишком… слишком. И вместе с тем кажется, что все намана, как-никак за соточку страниц перевалило уже. Если кто-то из вас разочарован чутка, я звиняюсь, искренне звиняюсь.
P.S. Н-а-а-а-асть, помнишь, ты все спрашивала, когда там глава новая? Вот, на, держи
P.P.S. Все ошибки, очепятки и прочее - в ПБ. Я достаточно часто все перечитывала, в глазах рябит уже от текста, и я могла что-то до ужаса очевидное пропустить.
С первым днем зимы, мои хорошие! ^.^
========== Глава 10. О том, почему конец может означать начало чего-то хорошего ==========
В этот раз Томас, под утро неслышимо протиснувшись в кухню-гостиную за очередным стаканом воды, не боялся встретиться с пустотой и почему-то был уверен, что Ньют больше не будет уходить. Он входил в комнату на цыпочках, чуть ли не забывая дышать, и сдержанно улыбнулся, завидев укутавшегося в одеяло, казалось, до удушья парня со взъерошенными светлыми волосами. Томас смотрел на него около минуты, пока Ньют не сморщился, словно бы физически ощутив на себе чей-то взгляд, и не отвернулся к спинке дивана — за это короткое мгновение Томас успел углядеть левую руку, выбившуюся из тесного одеяльного кокона и как ни в чем не бывало чем-то перевязанную.
Привкус поцелуя все еще теплился на губах. И то, как сердце отчеканивало сто тысяч ударов в секунду, согреваемое рукой Ньюта, вспоминалось легко и живо и отчетливо слышалось в ушах в ритме неостановимого шума крови, которая в тот момент точно готова была закипеть и паром просочиться сквозь кожу. Возвращаясь обратно, Томас подобрал упавшую с подлокотника кофту и перевесил ее на стул — так можно было глянуть на Ньюта хотя бы еще раз, пусть и на полсекунды. Разглядеть в полутьме его до смешного серьезное лицо, стиснутые губы и съежившуюся худую фигуру, еще хранившую в себе прежнюю мускулистость. Этого самого взгляда на Ньюта хватило сполна, чтобы расплыться в счастливой улыбке.
Томас вернулся к себе в комнату с тем ощущением неуемной радости, какая сравнима, разве что, с внезапной и сильной вспышкой эйфории. Ньют был здесь, рядом, спал в гостиной на диване и не ушел, как в прошлый раз, посреди ночи. Ньют, черт возьми, поцеловал его, Томаса, и это уже значило безмерно много.
***
Просыпаться в чужой квартире (причем пустой) для Ньюта было непривычно от слова «совсем». Случались, конечно, моменты, когда он ночевал у кого-то из приятелей или просыпался в беспамятстве в поначалу незнакомой обстановке, но все же по натуре своей парень слишком трепетно относился к дому и всему, что с ним связано, и оттого предпочитал все-таки добираться к себе в любом, даже самом безнадежном состоянии. И когда Ньют оторвал голову от подушки и осознал, что он уснул в квартире Томаса, не слышал, как тот ушел, и при этом пропустил свой рабочий день, не оповестив мистера Гилмора, в голове заработало что-то, отвечающее за стыд.
Он подскочил на месте, удивляясь, куда вообще могла деться былая сонливость и слабость, свойственная любому только что проснувшемуся человеку. Глаза, в которых все предметы по-прежнему немного плавали, заметили телефон на тумбочке, загоревшийся от очередного пришедшего уведомления. И время на экране — 16:22. Ньют не помнил, когда в последний раз спал так долго, будучи абсолютно трезвым. Наверное, усталость и череда практически бессонных ночей, проведенных за книгами, схемами, интернет-статьями и видео, брали свое. И если Ньют не хотел грохнуться в обморок посреди рабочего дня или в аудитории, то дать себе поблажку, пусть и одну-единственную за прошедшие недели, наверное, все-таки стоило.
Ньют подобрал упавшую со стула кофту, перекинул ее через плечо и огляделся, словно бы Томас мог быть где-то здесь и прятаться забавы ради. Заметил на столе тарелку с чем-то явно яичным, чашку чая и приклеенный к ней крошечный стикер для заметок, на котором крупными печатными буквами написали кособокое «Сказал Гилмору, что тебе нездоровится. Чувствуй себя как дома :)». Ньют, слегка польщенный, но все же не удивленный совершенно подобного рода заботой, отпил давно остывший крепкий напиток, задумавшись. Стоило ли ему сейчас уйти? Или все же подождать возвращения Томаса?
В чужой квартире, пусть и посещенной пару раз и уже хорошо отложившейся в памяти, Ньют чувствовал себя неуютно и скованно. Казалось, прикоснись хотя бы к чему-то — обязательно сломается или разобьется. Хотя Томас не единожды объяснял Ньюту, что разозлится только в том случае, если блондин ненароком все сожжет или сдаст пару комнат беженцам из Мексики (делать ни первое, ни второе, Ньют, конечно, не намеревался). Ньют ощущал острое желание уйти, но и повторять ошибки недавно ушедшего прошлого тоже не планировал.
Парень перечитал записку снова, повертел в руках и спрятал в карман. Если не считать пробивавшихся снаружи шумных гудков авто, непонятного шороха и гула, еле слышимой музыки, раздававшейся откуда-то сверху, как минимум двумя этажами выше, тишина в квартире стояла непроницаемая. Ньют выглянул в коридор, в памяти сохранившийся почему-то бесконечно длинным, но оказавшийся коротким и широким на самом деле. Нашел приоткрытую дверь в ванную и, чувствуя себя вором, прошмыгнул внутрь, попутно нашаривая на стене кнопку выключателя.
Он глянул на себя в зеркало: вместо волос — птичье гнездо, в котором счастливо прожили как минимум три поколения пернатых, кожа покрыта красными складками, оставленными одеялом и простыней — видок так себе, если говорить кратко. Однако Ньют выспался после приблизительно двух недель неисчезающих мешков под глазами, ощущения, будто каждый день умираешь на пару-тройку часов и потом волей-неволей воскресаешь, и плывущих перед глазами изображений, которые никак не удавалось прогнать. Даже если высыпание это стоило ему одного рабочего дня. И одного поцелуя.