Солнце палило нещадно и словно кнутом хлестало по обмякшим плечам. Вывеска мастерской наклонилась в сторону и висела теперь косо, и это почему-то раздражало. Изнутри доносились воодушевленные возгласы Минхо, сопровождаемые хриплым смехом Гилмора и нескончаемым «а мне он нравится!». Еще бы. Трудно найти того, кому Минхо не понравился бы.
Томас обошел кругом машину, смахнул пыль с капота и, подрисовав образовавшейся толстой полосе длинные крученные хвостики, решился-таки посмотреть, что творится сейчас в мастерской.
— Не, конторка у вас все-таки захолустная, — протянул Минхо, катая шарик жвачки пальцами. — Будь я клиентом, ни за что сюда бы не заехал.
Вмиг перекосившиеся лица мистера Гилмора и Ньюта надо было видеть. И если последнему в принципе не на что было обижаться, ибо он пришел сюда работать механиком, а не дизайнером, то Гилмору, устроившему все в мастерской на собственном поте и крови, должно быть, слышать подобное было не совсем приятно — он даже перестал что-то жевать и так и застыл с полуоткрытым ртом.
— Ну… — мужчина почесал затылок, оглядываясь, — ремонт здесь, конечно, не помешает… но… все зависит от того, как у вас двоих дела пойдут, — он взял с высокого ящика несколько листов, бегло их просмотрел и отдал Минхо вместе с тут же вынутой из необъятного кармана замасленной ручкой. — Добро пожаловать в нашу мастерскую. Ньют, на пару слов.
Ньют отошел вместе с мистером Гилмором в комнату ожидания, где Томасу несколькими неделями ранее поведали, что Ньют его соулмейт. Томас изучал ноги, покачиваясь, а Минхо вдумчиво прочитывал договор перед подписью. При этом он быстро шевелил губами, едва слышно шепча отдельные слова, и это больше напоминало сектантскую мантру по вызову дьявола. Затем парень оперся о первую попавшуюся твердую поверхность — поставленную вертикально огромную шину с длинным зигзагообразным проколом внизу — и размашисто расписался во всех нужных местах, кое-где перечеркнув неповторимой и незапоминаемой загогулиной добрую половину абзацев.
— А вот теперь, Томми, — он выпрямился, аккуратно сложил бумаги и щелкнул Томаса по носу ручкой, — можешь меня поздравлять, — он прислонился поясницей к шине и скрестил на груди руки. — Ну, так что, утаиваете вы от меня что-нибудь или нет?
Томас замешкался.
— Ой, да ладно, он все равно не слышит, — беспечно добавил Минхо, на этот раз, впрочем, говоря несколько тише.
— Чем вообще вызван такой интерес? — Томас остановился рядом с Минхо и тоже прислонился к твердой пыльной резине. Он нарочно избегал прямого ответа. — Ты никогда особо не любил об этом говорить.
— Ну, знаешь… — Минхо пожал плечами, — за вами внезапно стало интересно наблюдать. Это как в сериальчике, где сначала все шло медленно и скучно, а потом ка-а-а-ак понеслось! И потом, — мгновенно посерьезнев, он повернулся к Томасу и посмотрел тому прямо в глаза, при этом не моргая даже, — вы же мои друзья как-никак, я переживаю за вас. Я же не бездушная скотина, которой насрать, что друг потерял работу, — на последних словах Минхо снова расплылся в улыбке и махнул перед лицом бумагами. — Кста-а-а-ати, а этого, — азиат переплел пальцы одной руки с другой и потряс образовавшимся замком, — не было?
Томас только головой помотал.
— Не думаю, что это так уж и важно.
— И то верно, — Минхо дружелюбно подмигнул Томасу, достал из кармана пачку ирисок, которые у него, казалось, в последнее время никогда не заканчивались, и вопрошающе посмотрел на друга. Томас снова мотнул головой, обхватив пальцами подбородок.
Они молчали некоторое время, по ощущениям заживо сгорая под собственной кожей. Томас думал кое о чем, сомневаясь, стоит ли заводить об этом разговор, особенно с Минхо. В конце концов все же решился.
— Минхо? — азиат, жующий три ириски одновременно, с долгим «ммм?» снова повернулся к Томасу. — А… а что ты чувствуешь, когда… — Томас повторил недавний жест друга, сцепив в замок руки.
Минхо тряхнул головой из стороны в сторону, словно бы сбивая мысли в кучу. Загадочно вытянул губы и сощурил глаза, сфокусировавшись на чем-то в противоположном конце мастерской.
— Я в этом не мастер, чувак, но люди чувствуют все по-разному. У кого-то это похоже на электрический разряд (серьезно, как будто пальцы в розетку суешь), у кого-то (как у нас с Терезой) не чувствуется ничего. Только ощущение какое-то… странное. Ну, это не объяснишь. Это почувствовать надо. Я слышал, что это может быть до усрачки больно, или жжение в руках такое бывает, будто тебя в кислоту окунули. И кровь, говорят, холодеет даже на доли секунды. И никто не знает, с чем это связано. А что? — правый уголок губ Минхо растянулся. — Если ты боишься, что вы ничего не почувствуете и Ньют будет до конца жизни весь такой из себя павлин, мол, «яжговори-и-и-л», то не парься. Все в ажуре будет. Даже у вас.
Томас не ответил, заметно успокоившись. Ведь, действительно, почему у них должно быть что-то совсем не так, как у других? Хоть и начиналось несколько иначе, чем у тех же Минхо с Терезой, но потом-то, потом все хорошо будет, верно?
— Ты мне так и не ответил, между прочим, — возмутился вдруг Минхо, отправляя в рот очередную ириску.
— О чем… а-а-а, ты об этом, — Минхо энергично закивал, предвкушая, видимо, интригующую до ужаса историю, оканчивающуюся ночевкой Ньюта в квартире Томаса. — Ну… он поцеловал меня. А теперь снова отчужденный какой-то. Не понимаю я его иногда.
— Не боись, — заверил его улыбавшийся во все тридцать два Минхо, — мы теперь коллеги, о многом поговорить можем.
— Только не заставляй его. Если заговорит сам — пожалуйста, я только рад буду. А так не стоит, правда. Ньют жутко не любит делать что-нибудь, если его заставляют.
— Окей, окей, рыцарь ты наш.
Приятели провожали Томаса уже вдвоем: Гилмор ушел сразу после разговора с Ньютом, сославшись на важные дела и оставив напоследок несколько указаний. Хозяин мастерской с подчиненным условились повременить с оформлением документов и прочим и разделить выручку в более чем удовлетворявших блондина долях: отходящих им с Минхо шестидесяти процентов хватило бы сполна, если количество клиентов, конечно, не сократится в разы. Доли эти со временем должны были увеличиться в пользу Ньюта, а если необходимые формальности будут все же удачно соблюдены, Ньют получил бы все, включая саму мастерскую. Мистер Гилмор все чаще говорил о долгожданной пенсии, на которую он, по его словам, мог спокойно и беззаботно прожить. Если прибавить к тому же кое-какие накопления, то он вполне мог улететь куда-нибудь на Бали.
Ньют собирался показать Минхо еще кое-что и затем вернуться к работе, потому что в гараже ожидали своей очереди несколько недавно прибывших авто. Минхо в свою очередь уже готов был делать все, что попросят, хотя на данный момент бездельничал, развалившись в кресле и читая что-то в телефоне. На говорящих вполголоса Ньюта и Томаса внимание дальновидно не обращал, но глаза его, как замечали оба парня, то и дело обращались к ним и вспыхивали далекими туманными огоньками.
Когда Томас остановился под светофором на перекрестке, буквально растекаясь по сидению от духоты, он вспомнил, как на выходе из мастерской Ньют подошел к нему вплотную, наклонился к уху, почти касаясь его губами и прошептал осторожное «Увидимся, Томми», получившееся настолько интимным, что даже, наверное, никакие поцелуи с ним не сравнились бы. От этой короткой фразы, не несущей в себе никакого подтекста, у Томаса перехватило дыхание, а прежняя обеспокоенность странным поведением Ньюта исчезла бесследно.
Все казалось довольно простым. Какие-то вещи подходят к концу, их заменяют другие, нередко более удачные и хорошие. Так и отчужденность Ньюта иссякала постепенно, заменяемая чем-то совершенно противоположным, более искренним, чувственным, и (хотел бы Томас в это верить) любящим. Может, именно так и должно быть на самом деле?