Мужчина, завидев его, улыбается.
— Ты потерял? — Ньют молча кивает и тянет к мячу руки в надежде, что сразу получит его, но незнакомец, бегло оглядев худенького, похожего на взъерошенного птенчика мальчишку, внезапно поднимает руку с мячом вверх — Ньют ни за что не дотянется. И улыбка, превратившаяся в усмешку, застывает на его лице.
Тогда Ньют, непонимающе дуя губы, смотрит на мужчину из-под нахмуренных бровей, оглядывает мельком его руки и ахает: на коже нарисованы цифры, точь-в-точь как у него. Только года нет. Незнакомец следит за его взглядом, не меняя выражения лица.
— Какая удача, не правда ли? А я и не верил, что это когда-нибудь произойдет. Пойдешь со мной?
Ньют словно не слышит вопроса. Путается в мыслях, как в паутине. Разве бывает такое? Чтобы все случалось с такими маленькими, как он? Ну разве так бывает? Он не верит. Однако мамин голос, повторявший, что судьба очень любит нас удивлять и преподносить сюрпризы, которых мы и не ждали, кажется гораздо более убедительным. И он повинуется этому голосу и берет мужчину, который откидывает мяч обратно к воротам площадки, за руку. Его уводят. Куда — Ньют не знает. Он несколько раз с сомнением смотрит на свою дату и не понимает, почему та не меняется, но в конце концов приходит, что нужно подождать немного.
Деревьев и кустов в парке много, и местами они посажены настолько часто, что за ними не замечаешь невысокие палатки маленьких кафе. Незнакомец сворачивает с Ньютом с дорожки и ведет его к пустующей беседке, практически полностью спрятанной в зелени — когда они с мамой шли на площадку, Ньют заметил здесь целующихся парня и девушку (точнее, только их ноги. То, что они целуются, он понял по странным чмокающим звукам — с такими некоторые дети из его школы кушали длинные макароны). Внутри сердце стучит очень быстро, Ньют хочет извиниться и убежать к маме, потому что она точно будет ругать его, но мужчина ведет себя с ним так аккуратно, что сомнений не остается — Ньют уже встретил того, кто ему нужен, даже если сейчас это кажется немного странным.
Его заводят внутрь и усаживают на скамейку. Незнакомец приземляется на колени рядом с ним и заглядывает ему в глаза — свои у него серо-стеклянные, а зрачки большие, как в сумерках. Ньют сглатывает слюну и старается улыбнуться. Мужчина тихо посмеивается и кладет руки мальчику на ребра. Ладони у него большие и очень-очень горячие.
— А я и не верил, что это когда-нибудь произойдет, — снова говорит он. — И я уже люблю тебя, какой бы ты ни был.
Ньют чувствует, как грубые сухие губы целуют его в лицо, тихо, слюняво и противно. Ньют жмурится, пытается отвернуться, но ему не дают: одна из рук обхватывает голову и не дает пошевелиться. Вторая задирает тонкую водолазку с закатанными рукавами вверх и в конце концов снимает и откидывает на грязную плитку под ногами. Ньют бормочет неуверенное «не надо, пожалуйста», но его не слышат. Незнакомец шепчет что-то, продолжая стаскивать с него одежду и целовать, покрывая каким-то мерзким запахом. Ньют пытается вертеться, ерзает, мычит, но его снова не слышат. Лицо стискивают до боли. Продолжают целовать. Продолжают шептать что-то про любовь и «что так у всех, это нормально».
Его никто не слышит. Никто. Ему никто не поможет. Никто. Ему страшно, и он один. Рядом никого нет. И никогда не будет.
Ньют плачет, все хнычет свое «не надо, пожалуйста», от которого уже язык заплетается. Но его не слышат. Не воспринимают. И уж точно — в этом Ньют уверен на сто, нет, на миллион процентов, — не любят. Любовь — это не так. Ньют не знает еще, что это такое, но происходит она точно не так. И не так, как у мамы.
Мама вбегает в беседку в сопровождении полицейского, когда на Ньюте остаются только трусы, а мужчина, повернув мальчика к себе спиной, звенит пряжкой ремня на джинсах. Мама вскрикивает, хватает Ньюта и выбегает, стискивая его, плачущего и кусающего пальцы, а полицейский тем временем скручивает странного незнакомца.
Его всхлипы перекрикивает надрывное «Все это брехня, малыш, брехня! Бред сивой кобылы! Нет никаких соулмейтов! Ты никому не нужен!».
И Ньют больше, чем когда-либо, в это верит.
Ньют смотрел на девочку и мужчину, который протягивал ей какую-то конфету, а сам ощущал, что задыхается. Панический страх словно сдавливал горло, выбивал землю из-под ног, выдавливал из глаз горячие, как жидкий огонь, слезы.
Ньют проводит около часа в кабинете врача каждую неделю. Доктор выглядит милой и дружелюбной, но вопросы задает неимоверно глупые, одни и те же из раза в раз.
В самый первый день в кабинет зовут маму, а его выпускают наружу и просят подождать в конце коридора, где стоит маленький столик для рисования, заваленный карандашами и исчерченными раскрасками. Но Ньют не отходит и прижимается ухом к пахнущей краской двери.
«У него могут быть панические атаки. Они пройдут с возрастом, если, конечно, в жизни не произойдет что-то очень похожее на ситуацию, в которой он оказался. Просто будьте рядом с ним, когда это случится. Не оставляйте его одного».
Это и впрямь прошло с возрастом (по крайней мере, Ньют был в этом уверен до сегодняшнего дня). Ньют даже думал, что забыл об этом, если бы такая мелочь, как два совершенно незнакомых человека, не заставила вспомнить. Он задыхался. Трясся. Стирал слезы тыльной стороной ладони. Всеми силами пытался прогнать из головы то непрошенное, что все это время таилось где-то в закоулках долговременной памяти, ожидая своего звездного часа.
И побежал. Побежал, игнорируя светофоры и проскакивая перед автомобилями, ловя мат и визги сигналов в спину, забывая о всякой осторожности и всем том, что обязательно напугало бы его, не окунись он с головой в толщу с ненужными эпизодами достаточно далекого прошлого. Иногда GPS слишком поздно оповещал о поворотах, и Ньют несколько раз возвращался обратно. И бежал. Бежал, терзая и без того лишенные кислорода легкие. Бежал, кусая губы и закрывая рот рукой. Бежал, забывая о затуманенном зрении, превращавшем все вокруг в пятна с мягкими краями. Бежал неизвестно от кого, преследуемый целым строем страхов, сомнений, бесполезного и безмозглого риска, уверенностью в том, что услышанное в шесть лет от незнакомца «ты никому не нужен!» есть единственная, неоспоримая истина.
Дверь дома хлопнула за спиной. Ньют сделал несколько шагов по коридору и бессильно спустился на пол, буквально выдавливая слезящиеся глаза из орбит ладонями. Он хватал воздух маленькими, обжигающими стенки горла чужеродным холодом порциями, и все продолжал трястись, мелко и испуганно. Как в тот день, когда сидел на руках у бегущей матери, прижимаемый к ее груди.
Он прогонял из головы лицо с застывшей жуткой ухмылкой, прогонял кажущиеся реальными как никогда прикосновения сухих губ к коже, но образы эти были настолько навязчивы, настолько крепко засели в мозгу, буквально отрастив в нем корни, что избавиться от них, спрятаться казалось делом не только непосильным, но и невозможным.
Ньют не знал, как долго пролежал, скрючившись на полу: каждая минута тянулась бесконечно, границы времени стерлись и ничего материального не ощущалось. Руки лихорадочно сжимали кожу, и парень ловил себя на том, что шепчет с по-детски надрывной мольбой то самое «не надо, пожалуйста».
Телефон в кармане разразился надоедливой стандартной мелодией. Ньют, с прежней грубостью убрав с раскрасневшегося лица слезы, поднес гаджет к глазам, прищуриваясь и пытаясь распознать расплывшиеся буквы, и вскоре прочел имя Томаса. Звонок прекратился, не дождавшись ответа, но через доли секунды возобновился. Ньют колебался совсем недолго и взял трубку, осознавая внезапно, что не сможет ничего сказать или объяснить. Он оставил телефон на громкой связи и беспомощно опустил руку, ощущая, как взволнованное «Ньют? Ньют, ты меня слышишь? Хей, ты слышишь?», которое становилось все громче и громче, терзает слух.
Ньют не мог ответить и потому только часто и громко дышал, подавляя всхлипы. Томас продолжал спрашивать, в порядке ли он и что случилось, и Ньют чувствовал себя отвратительно, потому что со стороны его поведение могло показаться бы всего лишь способом привлечь внимание, надавить на жалость, а он никогда не хотел вызывать жалость к себе. Он порывался сказать, что все хорошо, что с ним все в порядке, что обязательно перезвонит позже, но лгать так откровенно и очевидно попросту не мог. Особенно Томасу, который раскрыл бы его, открой Ньют только рот.