«Ньют, я сейчас приеду. Подожди, подожди немного, я сейчас буду. Все хорошо будет, только подожди».
И снова на языке завертелось упрямое «не надо, не приезжай, я в порядке», которое так и осталось лишь в мыслях. Глубоко-глубоко внутри Ньют надеялся, что Томас приедет как можно скорее, и вместе с тем совершенно не горел желанием предстать перед брюнетом таким беспомощным и разбитым. Что скажет Томас? Насколько он на самом деле жалок? Что не стоит и одной сотой того времени, что Томас на него потратил? Что испортил Томасу дальнейшую жизнь своим скепсисом и недоверчивостью? И тогда слова, что как на заевшей пластинке повторялись в голове, подтвердятся снова. Ньют снова уверится, что нет ничего: ни соулмейтов, ни любви до гроба к одному лишь человеку, ни тех, кому ты действительно дорог. Будет лишь одиночество, способное изгрызть кости в крошку, и то самое «ты никому не нужен».
Голос Томаса в трубке дрожал и то пропадал, то просачивался сквозь динамик снова. Ньют слышал хлопки дверей, шум улицы, гул мотора, ругань и еще какие-то неопознаваемые звуки, сопровождавшие Томаса, который несся сейчас по улицам вдыхавшего прохладу вечера города, надавив на педаль газа практически до предела. Томас не сводил глаз с экрана телефона, где по-прежнему отображалось имя Ньюта и отсчитывались минуты, прошедшие с начала разговора. Он готов был проклясть каждый светофор, перед которым пришлось остановиться, каждый перекресток, где движение всегда настолько загружено, что быстрее десяти сантиметров в минуту двигаться не получалось, каждого пешехода, который переходил дорогу со скоростью улитки, каждого водителя, не пропускавшего его на другую полосу. Он не догадывался даже, что могло произойти с Ньютом, но волновался от пальцев на ногах до кончиков волос на макушке, вцеплялся в руль влажными от пота руками, оттягивал взмокший воротник и все умолял жизнь большого города быть чуточку быстрее, чем обычно.
Когда Томас, не удосужившись даже припарковать машину нормально и чуть ли не выпрыгнув из нее на ходу, вбежал в дом, Ньют все еще сидел у стены, слепо глядя на экран лежащего под ногами телефона, только что померкшего из-за прервавшегося звонка. Ньют поднял на вошедшего опухшие глаза и начал повторять монотонное «простипростипрости», изредка захлебываясь кашлем и пытаясь справиться с неестественной хриплостью голоса.
Томас опустился перед ним на колени и молниеносным движением рук обхватил Ньюта за плечи и прижал к себе. Он не спрашивал, что произошло и что он может сделать, а только бормотал, что все будет хорошо. Проводил пальцами Ньюту по волосам на затылке, гладил трясущуюся спину и все говорил, что он здесь, рядом, что он никогда не бросит его и всегда будет здесь только для Ньюта, ни для кого больше. В любой другой раз Ньют отмахнулся бы от этого всего, назвал бы сопливым и бесполезным, но сейчас он нуждался в этом, как в кислороде, что никак не попадал в легкие в нормальных количествах.
«Просто будьте рядом с ним, когда это случится. Не оставляйте его одного.»
И Томас не оставил. Он молча ждал, пока всхлипы не утихнут, а руки, что обхватили его вокруг ребер так сильно, что и задохнуться недолго было, не ослабли и не спали вниз безжизненными ветками. Томас отстранился на мгновение, чтобы заглянуть Ньюту в лицо: тот прятал взгляд, отчаянно кусал губы и встряхивал головой, сбрасывая с щек слезы. Ньют, которого Томас привык видеть каждый день, с трудом угадывался в человеке, сидящем у стены и тщетно пытающемся перестать наконец плакать.
— Я не буду тебя расспрашивать, — голос по-прежнему дрожал, как и всегда, когда Томас дико нервничал и боялся сболтнуть лишнего, — что стряслось. Расскажешь, если захочешь, хорошо? — он дождался утвердительного кивка и вяло, будто в данную минуту это было совсем неприемлемо, улыбнулся.
Одна из ладоней его с плеча перешла на мокрую красную щеку. Томас бережно смахнул большим пальцем каплю, кажущиеся горячее кипятка, и точно так же стер вторую, вытекшую из второго глаза. Пристально и настороженно смотрел на Ньюта, не зная толком, что ему делать, и потом все же решился поцеловать его. Не в губы, нет, — сначала в переносицу, затем — в каждую щеку, продолжая убирать с них слезы. Ньют под его прикосновениями ежился, но не отстранялся, не отталкивал. Взгляд его казался все таким же пустым и безжизненным, и Томас боялся этого взгляда, боялся того, что могло стать его причиной. И старался об этом все же не думать.
— Пойдем, — Томас подхватил Ньюта под руки, помог тому подняться (вышло это довольно неудачно, потому что блондин пошатнулся и едва успел выставить вперед руку, чтобы не удариться лбом об угол невысокой стойки для обуви, и повел в спальню, о местоположении которой догадывался смутно. Ньют не сопротивлялся ничему, что с ним делали — висел на Томасе, сжав мягкую ткань футболки, с одной стороны пропитавшуюся адовой смесью пота и слез.
Ньют грузно повалился на кровать, свесив все еще обутые в кроссовки ноги с края. Томас поначалу сомневался, хотел сбегать на кухню за стаканом воды, но один только шаг в сторону двери вызвал жалостливое «останься», пригвоздившее ноги к полу посильнее всяких гвоздей. Он лег напротив Ньюта, снова запустил руку ему в волосы и, подвинувшись так, чтобы между ними не оставалось ни сантиметра, поцеловал в лоб.
— Прости, — прошелестел Ньют, покусывая ногти. Его дыхание грело Томасу губы. — Я тебе слишком много нервов потрепал своими выходками. Прости.
— Хей-хей-хей, — Томас не мог не обрадоваться, что Ньют заговорил наконец, заговорил более-менее четко и сознательно, без подобной чему-то механическому мантры, состоящей из одного слова, — прекрати. Тебе не за что извиняться.
Ньют не стал спорить и доказывать обратное. Во взгляде его впервые за прошедшие минуты проявилось что-то живое, человеческое, прежнее. Как будто демоны, с которыми он все это время отчаянно боролся, все-таки отступили, поверженные. Никогда прежде Томас не радовался этим карим глазам так сильно. В это мгновение они виделись чем-то особенно обворожительным и прекрасным, захватывающим дух.
— Я расскажу тебе обязательно, — все с той же болью продолжил Ньют, — когда-нибудь, но не сейчас. Это… это все прошлое.
— Если твое прошлое такое разрушительное, — Томас не знал, зачем перешел на шепот, но оно выходило так само собой, неконтролируемо, — то нужно забыть о нем.
— Я думал, что забыл, — Ньют снова рвано вдохнул воздух, — до этого вечера.
— Значит, нужно позволить кому-то помочь тебе забыть? Как думаешь?
Ньют продолжал кромсать ногти, забыв про вопрос, и Томас, мягко посмеиваясь, убрал руку блондина от лица. Тем самым внимание Ньюта снова переключилось на Томаса, а сам блондин, полный смятения и очевидной внутренней борьбы, кивнул несколько раз, едва-едва двинув головой вверх-вниз.
— Я постараюсь.
Он чувствовал, что губы, которые снова целовали его лицо, были совсем другими. Мягкими. И прикосновения их не были пугающими или мерзкими, а, наоборот, осторожными, нетребовательными. И руки, что все прижимали его к крепкой, горячей, часто вздымавшейся груди, тоже не казались чужими, грубыми, слишком большими или лихорадочно дрожащими. Томас не делал ничего неправильного. Он был рядом не потому, что ему хотелось чего-то от Ньюта, а потому что он действительно ценил его, мог поддержать и, возможно, даже любил, хоть и не говорил об этом. Пока что.
— Знаешь, — Ньют замешкался на первых слогах, но все же нашел в себе силы продолжить, — несмотря на все, что между нами происходит, я все еще не верю в соулмейтов, — Томас внимательно и настороженно слушал, — но я верю в счастливые случайности.
Ньют зажмурился, собираясь с мыслями и силами. Он все еще падал в пропасть, и ему казалось, что сейчас, если он скажет то, что собирался, он достигнет ее дна и поймет наконец, что ожидало его там, в плотном, практически осязаемом мраке. Томас смотрел на него с такой нежностью и теплотой, что тело словно начало таять, растекаться по постели и просачиваться под пол.