И понятно, что не нужно крениться в сторону.
***
— Я ж могу попробовать, да? — Томас обхватил ладонью кожаную ручку на руле и с опаской попытался повернуть ее.
— А ты хоть умеешь? — Минхо потушил сигарету о прицеп. — Судя по тому, как ты водишь машину, я тебе даже велик бы не дал.
Томас состроил обиженную гримасу, изо всех сил стараясь показать свое негодование, однако внимание его, все еще прикованное к мотоциклу и игравшее непонятным драйвом в районе пятой точки, не позволило строить из себя обиженного.
— Так что тут уметь-то? — с сомнением бормотал он. — По педальке ударить и все. Ну, или ключ повернуть… не? — Ньют видел, что Томас придуривается. Специально.
— Я тебе сейчас сам по педальке ударю! Это кикстартер! И он используется в тех случаях, когда обычным способом не можешь завести! — возмутился Минхо, всплескивая руками. — Ньют, убери своего благоверного от мотоцикла, пока я ему не врезал.
Ньют хихикал, прикрыв половину лица ладонью. Услыхав последнюю фразу, грозно зыркнул на друга, бессловесно прося заткнуться. Откуда-то нарисовалась Тереза с открытой пачкой чипсов в руках. Она остановилась между Минхо и Ньютом, словно бы нарочно закрывая их друг от друга, перевела взгляд с одного парня на другого и флегматично заметила:
— Почему бы одному из вас просто не прокатить его? У меня ощущение такое, что вас больше волнует, что будет с мотоциклом, если Томас куда-нибудь влетит, нежели сохранность самого Томаса, — она снова оглядела сначала Минхо, затем (совсем бегло, избегая долгого прямого зрительного контакта) — Ньюта, и в глазах ее по-прежнему читался все тот же немой вопрос. — Вы же оба водить умеете.
Откуда она знала, что Ньют тоже не чайник в езде на мотоциклах, и гадать не нужно было: Минхо наверняка рассказывал ей многое (многое, но наверняка не все, ибо ему хватало ума держать в секрете то, что оставалось явным лишь для троих из них) о друзьях. Однако на ее лице не отразилось никакого смятения или, может быть, неловкости, которая точно проявилась бы, знай Тереза об аварии. Вероятно, она по известным причинам ожидала инициативы от Ньюта, и потому его бездействие и нерешительность немного сбивали девушку с толку, но она старалась этого не показывать.
— Я и сам могу, — Томас взял с сидения шлем, повертел его в руках, словно не зная, какой стороной вперед его надевать, — наверное.
Ньют смотрел на Томаса, нервозно кусая ногти. Тереза не раз предлагала ему чипсы — все равно что трубку мира протягивала, — но Ньют отказывался не сколько из-за вредности (ведь извинений от нее он до сих пор не услышал), столько из-за нежелания отвлекаться от собственных мыслей, что роились в голове.
Страх на пару с необузданным желанием плюнуть на все предрассудки снова выкарабкался из закоулка сознания, приветственно помахал ручкой и уселся где-то в мозге, ожидая развязки подобно заинтересованному зрителю. Ньют переводил взгляд с мотоцикла на Томаса, который не вертел шлем в руках больше, а отошел в сторону и разговорился с Минхо, неумело парируя все шутливые оскорбления, потоком похлеще Ниагарского водопада лившиеся из уст азиата. Минхо вертел на пальце ключи с дешевым деревянным брелоком с китайским или японским иероглифом, время от времени не глядя запускал другую руку в пачку к Терезе, хватал пригоршню чипсов и съедал ее сразу почти всю. Девушка, для поездки на мотоцикле собравшая в короткий хвост свои темные волосы, поддерживала разговор и на Ньюта более не оглядывалась.
Кровь стучала в висках. Ньют больше не грыз ногти, а постукивал костяшкой указательного пальца по губам. На лбу, благо, закрываемая волосами, выступила предательская испарина, которую, впрочем, в случае чего можно было списать на жару.
Ведь если он проедет хотя бы километр туда и столько же обратно, ничего не случится? Никакой второй мотоциклист или фура не покажется внезапно из-за поворота, никто больше не врежется в него на полной скорости, не справившись с управлением.
Ведь молния, черт ее дери, не бьет дважды в одно и то же место.
Ради Томаса, даже ради его мимолетного желания, стоило рискнуть. Хотя бы раз. Потому что Ньют, честно признаться, устал перечеркивать все то, что некогда ему было дорого и важно, и сохранять в памяти лишь те моменты, которые причиняли ему практически невыносимую боль. Это было сродни мазохизму, практически неконтролируемому, получающемуся на автоматизме. И Ньют устал от этого.
— Поехали, — Ньют выступил вперед. Заявление его прозвучало, может, слишком решительно и уверенно, потому что Томас и Минхо, повернув к нему головы, посмотрели на него с таким нескрываемым удивлением, что Ньют даже засмущался немного и засомневался в адекватности своего решения. — Я… я могу тебя прокатить.
Томас, не переборовший еще состояние шока, промямлил:
— Ты… ты уверен? — Ньют кивнул. Как можно тверже. Стараясь скрыть панику, совсем слабую, но с каждой минутой промедления набиравшую обороты. — Точно уверен?
Ньют кивнул снова. Минхо, хмыкнув, бросил ему ключи — те прилетели блондину куда-то в колени, и поймать их едва удалось. На лице Томаса, все еще каком-то вытянутом, с приклеившимися ко лбу бровями, невозможно было прочитать никаких эмоций: слишком много их отразилось в эту минуту. Томас точно волновался — Ньют заметил, что руки у брюнета трясутся, дыхание сбилось, губы сжались в тонкую полоску. Он боялся за Ньюта. Боялся, что тот поступил слишком опрометчиво, вот так резко и сразу оттолкнув подальше страх, который пару месяцев назад сковал все его тело, заставил остановиться посреди улицы и смотреть на приближающийся огонек фар. Тогда, если бы Томас не подоспел вовремя и не вытянул Ньюта с дороги, последнего точно разметало бы по асфальту. И оклематься после такого вряд ли можно было бы, если только не собрать себя по кусочкам и не соскрести останки с дороги. Тогда Ньют боялся. И произошло это не так уж и давно, чтобы сейчас смело топать ногами, бить себя кулаком в грудь и пытаться доказать, что никакие демоны прошлого тебя не преследуют.
Недоверие это живо проявилось у Томаса, и Ньюта оно отчасти испугало. Но и сдавать назад он не мог: если сейчас он не сядет на чертов мотоцикл и не проедет на нем хотя бы несколько метров, он еще долго будет прятаться. Страх с годами будет крепнуть, подпитываемый фантазиями и ночными кошмарами (даже если те Ньюту не снились), и в конечном итоге закует его в непробиваемую, по прочности своей превосходящую любую неприступную крепость, оболочку и больше не выпустит.
Ведь лучший способ перебороть страх — это испытать его снова. И Ньют заверил себя, что рядом с Томасом он сможет это сделать.
— Ньют, ты не шутишь? — Томас поймал брошенный ему шлем и заговорил шепотом, всячески скрывая переполнявшее его беспокойство.
— Я думаю, да, — ответ еще менее уверенный, чем «все в норме», сказанное на побережье, — я подумал, что если не сделаю этого сейчас, то потом будет только хуже, — Ньют постарался улыбнуться, пожимая плечами. — Садишься ты или нет?
Три пары глаз: Томаса, Минхо и Терезы — прожигали его взглядами. Ньют их не видел, но ощущал, морщась и ерзая (благо, шлем помогал спрятать любые проявления эмоций). Он выдохнул, стискивая ручки на руле. Знакомо до боли, до мозолей на ладонях. Сколько раз в своей жизни он садился на байк, готовясь сорваться с места и помчаться на одной скорости с ветром — иногда даже быстрее, — так, чтобы захватывало дух и даже привыкшие к постоянному напряжению нервы снова сладостно тренькали под тяжестью непередаваемых ощущений, всякий раз словно бы тех же, но вместе с тем совершенно новых? Выдайся Ньюту минутка пересчитать, он точно запутался бы где-то на числах с тремя разрядами. Только сейчас к новизне ощущений примешивался страх, типичный, разве что, для новичка, но никак не для него, человека, впервые севшего на мотоцикл лет в четырнадцать и с тех пор потратившего солидную часть своей молодости на байке. Ньют прогонял это чувство. Зажмуривался, незаметно дергая головой из стороны в сторону, словно страх этот мог высыпаться, как известка, из ушей.