Я подошла к ней и, поглаживая по голове, сказала:
— Бедная, любовь моя, ты права, как же жизнь была несправедлива с тобой, но я уверена, что тебе воздастся стократно. Ты молодая и красивая, и, когда ты выйдешь отсюда, мы встретимся вновь! И я подарю тебе всю любовь, которую тебе никто никогда не дарил, я открою тебе самые сильные чувства, которые ты никогда в жизни не испытывала. Ты увидишь, мой маленький цветочек, как снова расцветёт твоё сердце, как оно наполнится яркой радостью. Мы проведём вместе незабываемое время. Будем танцевать босиком танцы диких племён, будем петь сладкие серенады Луне, которая прольёт на нас свой серебряный свет. Лепестки цветов поплывут в воздухе, морской бриз будет ласкать наши обнажённые тела. Мы крепко возьмёмся за руки и сможем оберегать нашу любовь от злых людей. Мы, как двое воинов, выхватим золотые сабли, чтобы защитить эту любовь…
Мачедония прервала мою речь:
— Что за вздор ты несёшь? Монашка, что ты в голову себе вбила? Когда я выйду отсюда, то свалю из Неаполя, уеду из этого города. Я его очень сильно люблю, но он причинил мне слишком много боли. Такой солнечный жизнерадостный город принёс мне лишь печаль и одиночество. Почему? Почему мой собственный родной брат оскорбил и унизил меня? Почему поверили ему, а не мне? Ему! Потому что мы, женщины, якобы сами провоцируем? Но по какому праву мой брат распускал свои руки, по какому праву? По праву быть мужчиной? Но он дерьмо, а не мужчина! Я неправильно сделала, надо было оторвать ему не ухо, а яйца, но, возможно, у него и вовсе их нет, потому что тот, у кого они есть, не будет насиловать женщину, а в особенности родную сестру. Нет, я уеду из этого города, и вообще, я хочу жить с моей Пекинесой… — тут Мачедония, будто бы тихо выругавшись, как мне показалось, прервала свой рассказ и потом, пока я вопросительно смотрела на неё, добавила: — Пекинеса — это моя собака.
Я была рада, что она любит животных, у меня появилась надежда, что я смогу пробить брешь в её сердце, и предложила, как только Мачедония отбудет наказание, уехать вдвоём в мой старый дом в деревне в провинции Казерта, где мы смогли бы жить в мире и спокойствии вместе с животными: собаками, кошками, волнистыми попугайчиками, курами и с Пекинесой. Мачедония посмотрела на меня удивленно и с усмешкой ответила:
— Ну, в общем, в зоопарке… Послушай-ка меня, Валентина, давай сделаем так: пока я здесь, в тюрьме, мы с тобой — две подружки и, если получится, можем пошалить ещё, потом, когда придёт время мне выйти на свободу, решим, что делать, а сейчас я лишь хочу побыстрее отсидеть, а потом уже посмотрим.
Я была разочарована, но вместе с тем понимала, что передо мной озлобленная, ожесточённая самой жизнью женщина, которая не доверяла никому и ничему, только своей собаке Пекинесе. Но я была уверена, что время всё расставит по своим местам: Мачедония полюбит меня и рука об руку мы пройдём долгий и счастливый жизненный путь. Пока же шёл день за днём, и я всё больше и больше влюблялась в Мачедонию.
Мы находили тысячи причин, чтобы быть вдвоём, я взяла её к себе в ассистентки, однако я становилась всё более ревнивой собственницей, и это мне совсем не нравилось, потому что по натуре я была бескорыстной альтруисткой, но любовь, как известно, иррациональна.
Мачедония и Нильде
Валентина — хорошая девушка, но иногда она становится слишком утомительной и обидчивой, навязчивой и болезненно ревнивой. Как в тот раз, когда я занималась, чтобы иметь возможность перейти в восьмой класс. Два раза в неделю ко мне приходила учительница Нильде, надо сказать, очень красивая женщина, возможно, даже слишком красивая и яркая: невероятно высокие каблуки, помада, глубокое декольте, мини-юбка, как-то всё это было чересчур. Нильде хорошо относилась ко мне (может, даже лучше, чем следовало), всегда оставаясь милой и доброй, она понимала, в чём я испытывала затруднения. Я не очень хорошо знала итальянский и изъяснялась на своём диалекте, а Нильде хотела, чтобы я говорила грамотно: «Девочка моя, очень важно, чтобы ты правильно выражала себя посредством языка, ты должна научиться, потому что, когда ты выйдешь отсюда, что ты будешь делать?» Я слушала, не понимала и, кивая головой, говорила всегда «да», а она смеялась: «Да я знаю, что ты ничего не поняла… но ты поймёшь, мы вместе отлично поработаем, и у нас всё получится. Ты прекрасная девушка и могла бы стать закройщицей в ателье, секретаршей… но придётся заняться и твоим внешним видом, осанкой». Нильде попыталась поправить мне волосы, а я раздражённо отстранила её руки, она, ничуть не смутившись, посмотрела на меня и сказала: «Всё понятно, синьорина не хочет, чтобы к ней прикасались мои ничем не примечательные руки, но вот увидишь, со временем я сделаю из тебя настоящую синьору. Но ты сама-то хочешь стать синьорой?» И Нильде всё смеялась и смеялась, а я продолжала кивать головой. Эта удивительная женщина проделала огромную работу всего за год и многому меня научила. Между нами возникли доверительные отношения и дружба, основанная на взаимном уважении. Нильде рассказывала о своих влюблённостях, неприятностях, тревогах.