– О, смотри, Томас! Какие красавцы! – Эльза схватила одно яблоко, большое, глянцевое. Она поднесла его к лицу, сделала преувеличенно глубокий вдох. – Ох, какой аромат! Прямо как лето в саду у бабушки!
Она повернулась к продавщице – дородной женщине в клетчатом фартуке, с умными, жесткими глазами.
– Мадам, возьмём килограмм! Самых ароматных! – голос Эльзы звенел фальшивой нотой веселья.
Продавщица смотрела на неё. Не на яблоко. На Эльзу. На её слишком яркие румяна, на её слишком широкую, застывшую улыбку, на её глаза – синие, стеклянные, не мигающие. Взгляд продавщицы был не недоуменным, как у официантки. Он был полон откровенного отвращения и… страха.
– Девушка… – голос продавщицы был хриплым, резким. – Вы что, слепая? Или… – она запнулась, брезгливо скривив губы. – Они все червивые! Гнилые изнутри! Посмотрите!
Она ткнула толстым пальцем в идеальное, румяное яблоко в руке Эльзы. Эльза замерла. Её улыбка сползла, застыв в гримасе непонимания. Яблоко выскользнуло из её жестких пальцев, глухо стукнулось о прилавок и покатилось по грязному полу.
– Червивые? – прошептала Эльза. Её голос вдруг стал плоским, лишенным интонаций. – Но… они же такие красивые…
Томас бросился вперед. Его лицо исказила вспышка настоящего, дикого гнева. Он резко схватил Эльзу за локоть, оттащил её от лотка.
– Мы уходим! – прошипел он, и его голос, обычно мелодичный, прозвучал сипло, чужим. – Сейчас же! Прочь отсюда!
Он метнул ядовитый взгляд на продавщицу, полный такой немой ненависти, что та отшатнулась. Марта, как тень, проскользнула мимо них, подхватила упавшее яблоко, сунула продавщице купюру, не глядя на сдачу.
– Извините… пожалуйста… она… она не хотела… – бормотала Марта, её голос дрожал, глаза бегали. – Не обращайте внимания…
Генрих молча взял Эльзу под другую руку. Его лицо было каменным. Они почти потащили её за собой, прочь от лотка, прочь от осуждающих, испуганных взглядов. Шёпот, злой и шипящий, полз за ними по рынку: «Сумасшедшие… Опять эти… Господи, как же страшно…»
Именно в этот момент хлынул дождь. Не теплый летний дождик, а холодный, косой ливень, хлещущий по лицу, как плетью.
– Дождик! – крикнула Эльза, и в её голосе снова появилась та же натужная веселость. Она вырвалась из рук Томаса и Генриха. – Дождик! Ура! Давай побежим, Томас! Как дети!
Она рванула вперед, её желтое платье мгновенно промокло и прилипло к телу. И Томас, и Генрих увидели то, что обычно скрывала ткань: неестественную угловатость линий, жесткую конструкцию плеч и бедер, отсутствие плавных женских изгибов. Её бег был не грациозным, а каким-то дерганым, механическим. Она раскинула руки, кружась под струями воды, её промокшие волосы (парик?) слиплись, обнажив неестественно гладкую линию лба и висков.
– Эльза! Стой! – закричал Томас, бросаясь за ней. Его собственные движения под дождем стали скованнее, деревяннее. – Ты промокнешь! Ты… ты простудишься!
«Простудишься?» – мысль пронеслась с ледяной ясностью. Может ли она простудиться? Может ли она вообще что-то чувствовать, кроме этой запрограммированной радости?
Прохожие шарахались от промокшей, кружащейся фигуры в желтом платье, как от прокаженной. Зонты резко поднимались, люди прижимались к стенам, прятали детей. На их лицах был уже не просто испуг, а животный ужас. «Она же… она не настоящая… Глядите на неё!»
– Эльза! – Томас настиг её, схватил за плечи. Он чувствовал под промокшей тканью не тело, а твердую, ребристую основу. Каркас. Его пальцы впились в мокрую ткань. – Прекрати! Немедленно! Ты же видишь…
Она остановилась, резко обернулась. Дождь стекал по её лицу, смывая румяна, обнажая бледную, восковую основу. Её нарисованные брови были сдвинуты. Синие стеклянные глаза смотрели на него без понимания, сквозь пелену воды.
– Что, Томасик? – спросила она, и её голос был глухим, как из колодца. – Разве дождь – это плохо? Он же такой… живой…
Марта и Генрих наконец догнали их. Марта была вся мокрая, жемчужное ожерелье беспомощно болталось на промокшем костюме. Она плакала. Беззвучно, отчаянно, крупные слезы смешивались с дождем на её щеках. Генрих тяжело дышал, опираясь на трость, его лицо было серым.