– Эльза? – голос Томаса сорвался на шепот. Он сделал шаг вперед, рука непроизвольно потянулась к ней, но остановилась в воздухе. Он боялся прикоснуться. Боялся снова ощутить под тканью эту жуткую твердость. – Эльза, что с тобой? Говори со мной! Пожалуйста!
Он обернулся к родителям. Марта и Генрих стояли у двери, слившись с тенями. Марта плакала. Беззвучно, истерично, трясясь всем телом. Генрих держал её, его лицо было серой маской отчаяния. Его пальцы впились в её плечо.
– Мама? Папа? – Томас умоляюще смотрел на них. Его собственное сердце бешено колотилось где-то в горле. – Что с ней? Вы же знаете! Вы всегда знали! Скажите мне! Она… она что, никогда не была… настоящей? Это какая-то… ужасная шутка? Или я… я сошел с ума? – Последние слова вырвались криком.
Марта всхлипнула громко, отчаянно. Она вырвалась из рук Генриха и бросилась вперед, не к Томасу, а к кукле на диване. Она упала перед ней на колени, схватила её жесткие, холодные руки в свои дрожащие ладони.
– Нет, нет, нет! – запричитала она, прижимая кукольные руки к своему мокрому от слез лицу. – Она настоящая! Она твоя Эльза! Твоя милая, твоя добрая… Она просто… она просто простудилась под дождем! Она устала! Она будет в порядке! Правда, Генрих? Правда?
– Марта… – Генрих подошел, попытался поднять её. Голос его был хриплым, сломанным. – Довольно. Довольно уже.
– Нет! – Марта оттолкнула его. Она повернулась к Томасу, её глаза горели лихорадочным блеском безумия. – Томас, сынок, посмотри на неё! Она твоя невеста! Ты же её любишь! Ты же был так счастлив с ней! Помнишь прогулки? Помнишь кафе? Помнишь, как смеялась? – Она трясла куклу за плечи. Голова Эльзы болталась на тугой пружине с жутким, скрипучим звуком. – Скажи ему, Эльза! Скажи Томасу, что ты его любишь! Скажи!
Томас отшатнулся, натыкаясь на комод. По спине пробежали ледяные мурашки. Он видел это. Видел мертвую болтанку головы куклы. Видел пустые глаза. Слышал этот скрип. Его рассудок, и так висевший на волоске, начал рушиться.
– Перестаньте! – закричал он, закрывая уши руками. – Что вы делаете?! Что вы с ней сделали?! Кто она?! КТО ОНА НА САМОМ ДЕЛЕ?!
Генрих вдруг выпрямился. Какая-то страшная решимость появилась в его потухших глазах. Он подошел к Марте, не грубо, но твердо отстранил её от куклы. Марта бессильно опустилась на пол, рыдая, уткнувшись лицом в сиденье дивана рядом с кукольными ногами.
– Хватит лжи, Марта, – сказал Генрих тихо, но так, что было слышно каждое слово. Он смотрел не на Томаса, а куда-то в пространство за его спиной. – Хватит уже играть. Он… он все равно не поймет. Или поймет. И тогда… тогда все кончено.
Он повернулся к Томасу. Его взгляд был невыносимым – полным такой бездонной боли и усталости, что Томасу стало физически плохо.
– Она умерла, Томас, – произнес Генрих, и каждое слово падало, как камень. – Твоя Эльза. Настоящая. Та девочка… соседская девочка… твоя первая любовь. Она утонула. В озере за городом. Тебе было десять лет. Ты видел… как она ушла под воду. Ты не смог её спасти.
Томас замер. В его голове что-то щелкнуло. Вспышка. Холодная вода. Крик. Брызги. Маленькая рука, мелькнувшая над темной гладью… и исчезнувшая. Боль. Дикая, разрывающая боль. Затем – долгая, темная пустота. Годы пустоты.
– Нет… – прошептал он. – Это… это кошмар…
– После этого ты… ты сломался, сынок, – продолжил Генрих, его голос дрожал, но он говорил, как будто вытаскивая из себя занозы. – Совсем. Перестал говорить. Не узнавал нас. Смотрел в стену. Врачи… врачи сказали, что ты можешь не выйти из этого состояния. Что ты умрешь от тоски. Или… – Генрих сглотнул, – …или сделаешь с собой то же, что и она. Мы боялись. Мы не знали, как тебя спасти. И тогда… тогда мы сшили её. – Он кивнул на куклу. – Сначала маленькую. Такую, какой ты её помнил. Ты… ты взял её в руки. Ты прижал к себе. Ты… заговорил с ней. Ты ожил, Томас! Понимаешь? Ты ожил! – В голосе Генриха прорвалась истерическая нота надежды. – Ты стал улыбаться. Гулять с ней. Мы растили её вместе с тобой… делали больше… вот такую. Для тебя. Чтобы ты не был один. Чтобы у тебя была любовь. Счастье. Ты же был счастлив? Правда был?
Томас смотрел на куклу. На её пустые стеклянные глаза. На жуткий наклон головы. На жесткие пальцы, лежащие на коленях. Всю свою «любовь». Все свои «счастливые» воспоминания. Прогулки. Смех. Разговоры. Кафе. Безе. Это была… игра? Его игра? Игра его безумных, жалеющих родителей?