Облегчение. Дикое, горькое облегчение волной накатило на него. Он НЕ сошел с ума. Он не галлюцинировал. Эльза была куклой. Да. Это было чудовищно. Унизительно. Жестоко. Но он… он был живым. Он был человеком! С травмой, да. Обманутым, да. Но – человеком! Его сердце билось! Его легкие дышали! Он чувствовал эту боль, этот стыд, это отчаяние – значит, он был жив!
– Я… – он попытался говорить, но голос предательски дрожал. – Я… человек. Я жив. Вы… вы сделали это… для меня? Из жалости? Чтобы я… не умер? – Он посмотрел на своих родителей. На Марту, рыдающую у дивана. На Генриха, смотрящего на него с какой-то жуткой смесью надежды и ужаса. Он увидел их – по-настоящему увидел. Постаревших, изможденных, сломленных годами лжи и заботы о безумном сыне и его тряпичной невесте. Жалость, острая и режущая, смешалась с гневом. – Боже мой… что вы наделали… Что вы со мной сделали…
Он поднял руки, чтобы схватиться за голову, чтобы закрыть лицо от этого кошмара. И в этот момент луч света от не до конца задернутой шторы упал на его левое запястье.
На бледной, гладкой коже, чуть выше выступающей «кости», ясно виднелся аккуратный шов. Грубый, темной ниткой. Как на старой, заштопанной игрушке.
Томас замер. Время остановилось. Весь мир сузился до этого шва. Он медленно, с леденящим ужасом, повернул руку. Шов опоясывал все запястье. Аккуратно. Профессионально. Он потрогал его пальцем. Шершавая нитка. Под ней – не кожа. Что-то более плотное. Холодное.
Его взгляд медленно пополз вверх по руке. К локтю. К плечу. Под мокрой тканью рубашки угадывались жесткие линии. Углы. Каркас.
Он положил руку на грудь. Туда, где должно было бешено колотиться сердце. Он чувствовал… ровную, чуть пружинящую поверхность. Набивку. Стружку? Вату? Никакого бешеного ритма. Только глухая, неподвижная тяжесть. Тряпичное сердце.
– Нет… – вырвалось у него хрипло. Он отшатнулся от собственных рук, как от гадюки. – Нет… Это… это не я…
Он посмотрел на Генриха. Его отец (его ли?) смотрел на него. И в этом взгляде не было уже ни надежды, ни страха за сына. Там была только бесконечная, всепоглощающая скорбь. И признание.
– Томас… – начал Генрих, но голос его прервался.
– НАШ МАЛЬЧИК! – закричала Марта, поднимая с пола искаженное рыданиями лицо. Она вскочила, указывая дрожащим пальцем на Томаса, но не на него, а куда-то сквозь него. – НАШ НАСТОЯЩИЙ ТОМАС! ОН… ОН БРОСИЛСЯ В ТО ОЗЕРО! ЧЕРЕЗ ГОД ПОСЛЕ НЕЁ! ОН НЕ СМОГ БЕЗ НЕЁ ЖИТЬ! МЫ НАШЛИ ИХ! ОБОИХ! ВОДА ВЫБРОСИЛА… ОНИ ДЕРЖАЛИСЬ ЗА РУКИ! ОНИ ДЕРЖАЛИСЬ ЗА РУКИ!
Её крик сорвался в нечленораздельный вой. Она снова рухнула на колени, билась головой о край дивана рядом с кукольными ногами Эльзы. Генрих не пытался её остановить. Он стоял, сгорбившись, смотря в пол. Его плечи тряслись.
Томас… Оно… стояло посреди комнаты. Шов на запястье жгло огнем. Тяжесть набивки в груди давила невыносимо. В голове, в этой пустой, набитой ватой кукольной голове, пронеслись обрывки. Не его воспоминания. Их воспоминания. Вложенные. Вбитые. Сценарий.
...Прогулки у озера с маленькой соседкой Эльзой. Её смех. Её смерть. Его вина. Его тоска. Темная комната. Годы молчания. И… прыжок. Холодная вода. Темнота. Конец.
А потом… Пустота. Или не пустота? Потом – руки. Руки Марты и Генриха. Иголки. Нитки. Ткань. Набивка. Шьющееся тело. Рисующееся лицо. Голос Марты, нашептывающей: «Ты наш сынок. Ты любишь Эльзу. Ты счастлив. Ты счастлив...»
Оно подняло свои тряпичные руки. Посмотрело на грубые швы. На жесткие пальцы. Оно было куклой. Большой, дорогой, жутко детализированной куклой. Как и Эльза рядом. Они были парой. Тряпичной парой. Для двух безумных стариков, которые потеряли всё и не смогли жить в пустоте.
– Мы… мы просто хотели… чтобы вы не были одни… – прошептал Генрих, наконец подняв голову. В его глазах не было осознания того, что он говорит с куклой. Была только бесконечная боль, обращенная к призраку сына. – Чтобы у вас была любовь… Семья… Непрожитая жизнь…
Томас-кукла не ответило. Оно не могло. У него не было голоса. Только вложенные слова. Вложенные чувства. Вложенная иллюзия жизни. Оно стояло. Пустое. Набитое тряпьем и чужим горем. Рядом сидела его тряпичная «любовь». Его тряпичная «судьба». А на полу рыдали его тряпичные «родители», потерявшие настоящих детей и нашедшие в безумии единственный способ не умереть самим.