Правда не освободила. Она убила последние остатки чего-то, что могло бы быть душой. Оставалось только тряпичное сердце. Мертвое. Немое. И бесконечно тяжелое.
Эпилог
Сан-Люсьен узнал правду. Или то, что принял за правду: в старом доме на окраине живут двое сумасшедших стариков. Они таскают по городу двух огромных, жутких кукол. Разговаривают с ними. Играют в счастливую семью. Говорят, у них когда-то был сын. И соседская девочка. Оба утонули. Много лет назад.
Теперь их не просто сторонились. Их боялись. Как прокаженных. Как воплощение самого кошмарного горя и безумия. Дети крестились и бежали при виде медленно бредущей по промозглой осенней улице четверки: двое стариков и две неестественно большие, нарядно одетые куклы между ними. Взрослые отворачивались, запирали двери. Хозяин кафе «У Синей Птицы» выставил табличку «Закрыто на ремонт», когда они в последний раз подошли к его двери.
– Пожалуйста… – голос Марты был тонким, как паутинка. – Нашему сыну… его невесте… им так нравилось здесь… Им так нравилось ваше безе…
– Убирайтесь! – крикнул хозяин из-за запертой двери, его лицо было искажено страхом и брезгливостью. – Сумасшедшие! Вы пугаете людей! Убирайтесь и не приходите больше!
Дождь хлестал по их промокшим плащам. Кукла-Томас и кукла-Эльза стояли, безжизненно улыбаясь своими нарисованными ртами под струями воды. Краска расплывалась, превращая улыбки в жуткие, кривые маски. Их стеклянные глаза смотрели в свинцовое небо, не видя ничего. Марта схватила куклу-Эльзу за руку. Генрих оперся на трость, глядя в пустоту. Они развернулись и побрели прочь. В их спины впивались взгляды из-за занавесок. Шепот: «Смотрите… куклы… Идиоты… Господи, помилуй…»
В детской комнате настоящего Томаса, которую давно никто не называл детской, было тихо и пыльно. На двух маленьких стульчиках, оставшихся с тех времен, сидели Марта и Генрих. Перед ними, на детском столике, стояли две фарфоровые чашки с холодным, недопитым чаем и две тарелки с почерневшими, засохшими пирожными. Напротив них, на двух больших стульях для взрослых, восседали Томас и Эльза. Куклы. Их нарисованные лица были аккуратно подправлены, румяна нанесены заново. Платья вычищены и выглажены. Они сидели прямо. Смотрели вперед пустыми стеклянными глазами.
– Ну что, мои дорогие, – сказала Марта кукле-Эльзе, её голос звучал устало, но с прежней натянутой нежностью. Она взяла кукольную руку в свою. Рука была холодной и жесткой. – Как вам сегодняшний день? Холодно было, правда? Но мы же вместе… – Она погладила кукольные пальцы. – Главное – мы вместе. Всегда.
Генрих кивнул кукле-Томасу. Его рука с трудом поднялась, поправила воображаемую складку на кукольной рубашке.
– Да, сынок, – прошептал он, глядя в пустые стеклянные глаза куклы. – Вместе. Всегда.
За окном хлестал осенний дождь. В комнате было темно. Тикали только большие старинные часы на комоде. Их мерный, гулкий стук был единственным звуком, нарушавшим тишину. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Он отсчитывал секунды, минуты, часы. Отсчитывал время, которого для Марты и Генриха больше не существовало. Они сидели в полумраке. Двое живых. Двое мертвых. Четыре силуэта в комнате, где остановилось время и закончилась жизнь. Осталось только ожидание. И тиканье часов. Бесконечное тиканье часов.
Конец