— Игнат… Игнат, неужели ты не осознаешь важности этого эксперимента? — голос Колымея теперь был слабым, глухим. — Наука — ревнивая женщина, она не любит, когда ей изменяют. Поэтому ничто теперь не может изменить мое решение. В среду самый благоприятный день. Звезды будут благосклонны к нам, и мы должны воспользоваться этим. Конечно, у тебя появится возможность поскулить, если сеанс не удастся, но я постараюсь лишить тебя такого удовольствия.
Он умолк, а Игнат успокоил себя мыслью, что сам он все равно не сможет воспрепятствовать ходу событий.
Когда за Игнатом закрылась дверь, Колымей тяжело поднялся с кресла, подошел к столу, отпил из чашки остывший кофе, съел бутерброд с ветчиной. Потом засеменил к открытому окну.
Далеко-далеко сквозь тучи пробилась Луна. Ее отражение заливало серебристым светом его безмятежные болотные владения. Удивительное светило, бесстрастно, из века в век, несет оно неизгладимые отпечатки прошлого. Пуна все видит, все знает, она мудрее, чем люди думают о ней. Тленные глаза человека устремляются на этот серебристый диск, мучительно пытаясь проникнуть в его суть.
Что шлет мне Луна в эту среду? Знает ли она, что я, Колымей-изгнанник, жду двойника своей плоти?
5
Теща Рэма вовсе не походила на человека, оплакивающего зятя. Она сидела у гроба, беседуя со смуглой женщиной своих лет, похожей на цыганку. Сожаления в ней не было, глаза смотрели безучастно к происходящему. Зато ее дочь Светлана была молчалива, задумчива, кивком головы встречала и провожала редких приходящих. У Жана, приехавшего сюда вместе с Вадимом, сложилось впечатление, что похороны устраивают ради приличия, отдавая дань традициям: мебель была вынесена, шторы опущены, зеркала завешаны черной тафтой, горели свечи. Поэтому они, следователи, тоже прилюдно постояли несколько минут у гроба в скорбном молчании.
Странная тень беспокойства скользнула по лицу Вадима. Трупов он повидал достаточно, чтобы сложилось мнение об их тлетворности — лица обескровленные, восковые, а тут… Ну, что-то необъяснимо магическое — совсем другой покойник: с румянцем на щеках, глаза не впалые, как обычно, а закрыты так, будто тот заснул на какое-то время. Ему даже почудилось, что веки у усопшего напряжены — так бывает во время долгого и тяжелого сновидения.
— Как живой, — озадаченно шепнул он Жану. — Такое впечатление, словно он сейчас поднимется из гроба.
Жан усмехнулся:
— Стой и жди его пробуждения, пока я буду заниматься делом.
Он подошел к теще, показал удостоверение, представился:
— Жан Игоревич Осипов, капитан следственного управления. Не уделите мне несколько минут? Сами понимаете, дело неотложное.
Ее брови изумленно поднялись. Она заглянула в удостоверение, изучила его.
— Чем могу вам служить?
— Меня интересует буквально все, что связано с гибелью вашего зятя — Неужели нельзя выбрать более подходящий момент?
— Нельзя… Так сказать, по горячим следам, — ответил Жан и почему-то вспомнил слова Маркина: — Мы, как положено, хлеб свой отрабатываем.
Она задумалась.
— Но только на пару минут, — наконец согласилась она. — Как вы говорите вас зовут?
— Жан Осипов, Жан Игоревич.
Женщина поднялась, поманила следователя в соседнюю комнату. Там она усадила его в кресло, сама села на диван.
— Аделаида Андреевна, — тихим голосом произнесла она. — Я вас внимательно слушаю, Жан Игоревич.
— Как это произошло?
— Случилось это позавчера. Позвонили из «неотложки», сообщили, что выезжали по вызову в ресторан «Заря» — это недалеко от нашего дома. Там застали его мертвым. Медэкспертиза показала, что смерть наступила от отравления цианистым калием. Словом, он отмучился, отмучились и мы.
— И вы?
— Скажу откровенно, — она глубоко вздохнула, — туда ему и дорога. Он извел нас со Светой… Правда, поначалу производил впечатление добропорядочного молодого человека. Такой вальяжный, учтивый… И я не противилась их женитьбе, даже подумала, что моей дочери повезло в жизни. К свадьбе он обзавелся квартирой, подарил Свете новенький «жигуленок», обучил ее вождению. О таком зяте только мечтать можно. А когда у них родился сын Сережа, он в нем души не чаял.