Я с радостью принял приглашение и отправился к своим соседям. Ими оказались три гражданина США: ученый-ядерщик Джон Геллерт, антрополог и этнолог Фей Блейк, географ и путешественник Ван Холден. Они закатили в мою честь банкет, продолжавшийся до двух ночи. Между нами завязался интересный разговор и, судя по всему, они были рады общению со мной. Казалось, сами небеса послали их мне. Ведь я попал в компанию к ученым — цветом планетарного общества, его прогрессивной частью.
В дальнейшем, Колымей, буду умышленно разбавлять свои заметки размышлениями и диалогами, чтобы вам легче было понять меня. Итак…
Джон Геллерт, изрядно набравшись содового виски, повел речь о своей безмерной любви к Штатам, своей преданности к ним. Патриотизм, доходивший у него до крайности, больше напоминал внешнюю, показную обрядность, навязчивую идею. Ван Холден тут же принял сторону своего друга-ученого, заявив, что каждый должен быть предан своим национальным интересам.
Это был вызов мне, и я его принял.
— Национальный эгоизм, — возразил я, — порождает тщеславие, высокомерие, чувство превосходства над себе подобными. Жажда изменить то, что даровано тебе Богом, вступает в противоречие с природой человека. Люди в своем развитии отклонились в сторону от святых деяний, их надо направлять на верный путь, дав им бессмертие.
— Не спорьте, Мидас, — Геллерт был неуязвим в своих убеждениях. — Вы ошибаетесь, мысля категориями бессмертных. Каждая страна никогда не расстается с мечтой о гегемонии. На этом держался и будет держаться свет.
— Ваша гегемония гроша ломаного не стоит перед лицом грядущей катастрофы, — парировал я.
— Не считайте себя всемогущим пророком, — ученый-ядерщик продолжал наступать на меня. — Вы хотите подарить бессмертие всему человечеству? Как это звучит по-детски наивно и безнадежно. Если нам предстоит исчезнуть с лица земли, то такова воля божья, а не ваше иллюзорное желание.
Фей Блейк попытался смягчить пыл Геллерта.
— Нельзя не согласиться с Мидасом, — сказал он, — что в наших руках неограниченные средства воздействия на развитие общества, что возведены почти неодолимые барьеры на пути сближения всех планетян. Но что плохого в том, что правительство США мечтает вручить ключи к благоденствию всем своим соотечественникам? Разве это не жест доброй миссии?
— Красивые слова о высокой миссии, — заявил я. — Но какой? Замешенной на крови и страдании других народов.
— Не кощунствуйте, — почти прошипел Геллерт. — Не жажда почестей, а желание дать благо всем жителям Штатов движет нами. И если каждое государство будет проникнуто этой идеей, человечество избежит катастрофы и выйдет на более высокий виток цивилизации. — Подумав, ядерщик сделал еще один резкий выпад против меня. — Вы приехали из страны коммунистической заразы, страны, где народ, как быдло, доведен до крайнего отчаяния. И теперь пытаетесь бросать камни в чужой огород? Именно ваши глупые идеи расползлись по планете и заразили многие страны, приостановив в них динамичное, естественное развитие. Это ваши соотечественники-богохульники объявили все, что окружало вас, общенациональной собственностью, отчего и попали в дерьмо. Имеете ли вы после этого право освистывать наши святые идеалы?
Я почувствовал себя в западне, оправдываться не было смысла. Но и молчать я не мог.
— Грош цена всем этим идеалам, если народы не разучатся создавать образ врага и нацеливать друг на друга смертоносные ракеты. Великий грех начался тогда, когда человеческий разум изобрел первое огнестрельное оружие. Запретный плод возбудил желание творить все новые и новые средства уничтожения людей — более изощренные, способные стирать с дика земли целые государства. И теперь мир вышел на дорогу самоуничтожения, потому что в этой чудовищной гонке не может быть победителя…
Так, слово за словом, разговор принимал жесткий полемический характер. В одном я не могу не согласиться со своими оппонентами. До чего додумались ваши классики-мыслители — строить общество, игнорируя природную сущность человека, его права на частную собственность, являющуюся главным стержнем поступательного движения. Это — дорога в никуда. Разве может народ, своими руками возводивший мавзолей Великому Дьяволу двадцатого века и десятилетиями поклонявшийся ему, расчитывать без покаяния на божественное покровительство и снисхождение?
Чтобы приглушить разгорающийся спор, мои оппоненты снова возвратились к шахматам. Их интересовало: где и когда я научился играть, участвовал ли в турнирах? А на вопрос: «Как давно ты стал увлекаться шахматами?» — я ответил обтекаемо и загадочно: «Много световых лет назад». Они приняли мои слова за удачную шутку, а Фей Блейк после некоторого раздумья неожиданно предложил: «А что если ты встретишься за доской с Питером Дорсоном один на один? Уж коль ты так изобретателен в споре с учеными, то тебе по силам справиться с одним залетным гроссмейстером». Его предложение тут же поддержал Ван Холден. Он даже обещал взять на себя организацию партии и хлопоты по сбору солидного призового фонда. «Затея, конечно, авантюрная, — сказал он, — но достойна внимания, так как люди падки до сенсаций: неизвестный в шахматном мире человек бросает вызов самому Дорсону!»