— Пойми меня… — жалобно простонала она, вставая с дивана.
Он не сводил с нее злобного взгляда. Исподлобья глянув на Жана, она заметила крутую перемену в его лице что-то дьявольское отражалось в нем.
— Сволочь, вот кто ты! — лихорадочно, изнемогая от отчаяния, крикнул он и с размаху ударил Зину по лицу. Так сильно, что она свалилась на пол. Потом схватил ее за руку и поволок к дивану. Она никогда не видела его таким суровым и одновременно разъяренным.
— Пусти, мне больно! — завопила она, сопротивляясь.
Вырвавшись из его рук, она снова свалилась на пол и стала захлебываться от рыдания.
— Говори же, что скрывала от меня? — голос Жана теперь звучал как приказ.
Она присела на полу, смахивая со щек слезы. Почувствовала неожиданную вспышку обиды и горечи: ее счастье повисло на волоске и вот-вот оборвется. И на ее бледном лице, усталом и отрешенном, отразилось выражение решимости — она поняла, что скрывать свою тайну уже нет смысла. Несколько секунд она собиралась с духом, чтобы признаться во всем, а он пусть решает.
— Это правда, — запинаясь и всхлипывая, пробормотала она. — Я должна признаться, хоть и с большим опозданием, что мы с тобой не случайно встретились в редакции. Только в этом Надежда права. Не отрицаю, что заслужила твою немилость, заслужила ее в ту самую минуту, когда согласилась встретиться с тобой… Меня шантажировали… Эти подонки взяли в заложники моего сына и, чтобы заполучить его обратно, приказали сблизиться с тобой.
— Мог бы посочувствовать, если бы ты призналась в этом сразу, а не разыгрывала роль возлюбленной.
— Позже я поняла, что чувства эти искренние, но молчала… запуталась… Они меня предупредили: если расскажу тебе об этом, то убьют сына.
— И вот эта потаскуха, заманив меня в передрягу, бросается к моему дому, наперед зная, что ты сюда возвращаешься с работы, поджидает тебя, вторгается в доверие, играет роль благодетельницы, и ты приглашаешь ее в мою квартиру. А спрятать наркотики и деньги для такой пройдохи дело пустяковое.
Зинаида возвратилась на диван, зажгла сигарету и жадно затянула в себя дым.
— Подумать только, — продолжал сокрушаться Жан, — она вступила в сговор с шайкой бандитов, с этими ублюдками, теми, кто жаждал моей погибели.
Она посмотрела на него, но ничего не ответила. Только молча разглядывала его, ощущая на себе холодный и презрительный взгляд. Но она чувствовала некую раскованность от того, что наконец-то сломался лед его долгого молчания.
— Я даже не подозревала этого — теперь к ее признанию примешивался легкий оттенок покаяния. — Меня даже удивило, с какой легкостью Надежде удалось уладить дело. Всего один звонок и сына вернули обратно. Ты бы видел, как был напуган Витенька…
— О котором я и понятия не имел, — резко перебил ее он. — Одна ложь за к другой. Ты хоть понимаешь, в какой я попал переплет по твоей милости? Твоему поступку есть только одно определение, разумное и логичное — предательство.
— Теперь понимаю, — ответила она, утирая слезы с заплаканного лица. — Если бы я знала о ее подлой затее, то выцарапала бы глаза этой вонючей потаскухе.
И хотя Зинаида говорила правду, в нем все восстало против ее запоздалого признания, против коварства и предательства.
— Хватит притворяться и казаться наивной девочкой! — язвительно бросил он. — Тебя подослали ко мне для шантажа, и ты прекрасно справилась с этой ролью. Сколько же цинизма ты источала, признаваясь мне в верности и любви! Какое скотское лицемерие! Ты такая же сволочь, как Надежда. Два сапога пара.
Последние слова прозвучали как приговор. Она умолкла, не сводя с Жана напряженного, пристального взгляда. Он понял, что она с нетерпением дожидается момента, чтобы покинуть эту квартиру, исчезнуть из нее навсегда, и холодно принял от нее это желание. Схватив с кресла ее платье, Жан швырнул ей в лицо и яростно зашипел:
— Убирайся ко всем чертям! Чтобы твоего духа здесь не было!
Она на секунду застыла, глаза выражали немой вопрос и мольбу к снисхождению, но на нее продолжал смотреть враждебный взгляд. Она собрала свои вещи и, не оборачиваясь, покинула квартиру.
Жан слышал ее гулкие, бегущие по лестнице шаги, и вдруг в нем произошло какое-то раздвоение: одна половина его существа надменно требовала порвать с ней отношения, другая призывала к смирению и осмыслению происшедшего.
18
Последнее письмо от Мидаса многое перевернуло в миросозерцании Колымея, особенно Игната. Несколько раз они перечитывали путевые заметки, обсуждая взгляды высшего разума на процессы общественного развития и государственного устройства.