Оставшись один, Маркин с размаху ударил кулаком по столу, охваченный презрением к самому себе. Он вел этот диалог вопреки своей воли, и от этого признания у него появилось омерзительное чувство собственной вины.
А тем временем Осипов находился в таком смятенном состоянии, что хотелось проклинать все на свете. Он никак не мог выветрить из памяти гнетущий душу разговор, зловещие предостережения, сошедшие из уст Маркина, и в то же время мучало жгучее недовольство своим поведением в кабинете начальника.
Он возвратился к себе, чтобы еще раз осмыслить свои дальнейшие действия. Он думал о том, сколько энергии и смекалки вложено в дело об убийствах, сколько дней и бессонных ночей искал выхода из сложной ситуации. Он поставил на карту даже личную жизнь. И вот Маркин по каким-то своим шкурным соображениям пытается разрушить все его надежды. Но ради чего? В голове пронеслись пророческие предсказания Завадского: «Если не пойдешь на почту за переводом, начнутся новые происки, пока не сдашься. Эти трюки у них хорошо отработаны…» И очередная вспышка сомнений захлестнула его. Почему все, что ему стоит задумать, тут же становится достоянием гласности? Маркину он теперь не докладывает о своих замыслах и передвижениях, бывшей наводчицы — секретарши Наташи — уже нет в управлении, и несмотря на это, кто-то шпионит за ним.
Жан вышел из управления и заковылял вдоль небережной. До самого вечера он, злой и угрюмый, бродил по городу. Ни с кем не хотелось разговаривать. Не хватало рядом только Вадима, в общении с которым он нуждался как никогда. Остальные предали его, предали нагло, жестоко, окончательно. Кто бы мог подумать, что удар в спину получит от Зинаиды, с которой, казалось, сроднился навсегда? Теперь их бурные вечера и ночи выглядели далекими, призрачными, замешанными на лжи и притворстве. Однако он тщетно пытался подавить в себе эти воспоминания: образ Зинаиды постоянно маячил перед ним, не давая покоя.
Чтобы заглушить чувство уязвленного самолюбия, Жан завалился в первую попавшуюся забегаловку. Заказал бутылку водки с закуской. Вышел оттуда еле держась на ногах — его сильно мотало из стороны в сторону.
Уже совсем стемнело, когда желание, пересилив внутреннее сопротивление, погнало туда, куда неудержимо звало сердце…
20
Освещением служила старая переносная керосиновая лампа. Рядом с Колымеем сидели Игнат и Андрей, напротив — Вадим. Их восковые лица казались не столько опьяневшими, сколько разгоряченными и возбужденными. Тусклый свет луны, едва проникающий сквозь живую изгородь беседки, мерцающие звезды, отражающиеся в мутном зеркале застывших болот, довершали эту феерическую картину.
Вадим слушал Колымея и думал о том, что никогда в жизни ему так не везло. Следствие порой ведется неделями, месяцами, а тут все решилось в два счета. Вероятно, жизнь соткана из мельчайших случайностей, каждая из которых может оказаться решающей в твоих поисках. Кто знает как и чем обернулось бы его заветное желание выйти на след чародея, если бы случайно не заявился в следственное управление врач-стоматолог?
— Такие вот дела, — наконец заключил Колымей после нахлынувшего на него откровения. — Но прошлое ворошить не хочется, пусть оно умрет вместе со мной. Я есть, но меня вроде бы и нет. Приняв однажды обет изгнанника, возвращаться в суетной мир не собираюсь. — Он на какое-то время погрузился в свои мысли. — Я расстанусь с вами при одном условии: все, что вы видели и узнали здесь, должно замереть в вашей памяти и не разглашаться. Договорились?
— Условия принимаются, — твердо произнес Вадим и, встретив одобрительный кивок Андрея, спросил: — Почему вы доверили нам то, что готовы держать за семью печатями до скончания века?
— Объясню, — мягким голосом ответил Колымей, разливая в рюмки коньяк. — Во-первых, я лишь малую толику поведал, только то, что считал необходимым в сложившейся ситуации. Во-вторых, я основательно прощупал закоулки вашего сознания во время гипнотического сеанса, как бы рентгеновским лучом заглянул в вашу суть и убедился в ваших благих немерениях. А гипноз меня никогда не подводил. Каждое произнесенное слово рисовало ваш истинный автопортрет. Благодаря гипнозу я знаю о вас, следователь Базалов, больше, чем вы думаете. — Нахмурив брови, чародей продолжил: — Конечно, доверие надо заслужить, но это единственное, что должно существовать между нами. Поэтому надо совместно поломать голову над тем, как выпутаться из того, что заварил мой друг Евгений Аскольдович.
— Заварил?
— Муратова всегда отличала сдержанность в словах и решениях, выводы делал наверняка и, как в шахматах, которые обожал, просчитывал комбинации на много ходов вперед. Но тут, думаю, оплошал: прилюдно высказал предположение, что я не утонул, и призвал к поискам. Очень опрометчиво. Но дело сделано, нельзя, как говорится, родить дитя обратно, поэтому следует хорошенько продумать наши совместные шаги. Я вам скажу, что надо делать. — Колымей передал Вадиму конверт. — Здесь записка Евгению Аскольдовичу. Пусть прочитает, но пока о нашей встрече речи быть не может. Я рад бы обнять старого друга, но только не сейчас.