— Ладно, — устало произнес Жан, — сдаюсь.
Решившись наконец на капитуляцию, он даже почувствовал облегчение. Гнев уступил* место трезвой рассудительности. Разумеется, любая мать ради спасения собственного ребенка способна на все, даже на обман, подлость, измену, любой риск. Кстати, она такая же жертва шантажа и коварной жестокости, как он сам. Как и она, он доверился байкам Надежды и по уши влип в мерзкую историю. И тут яркая мысль озарила его сознание: он сейчас, как никогда, нуждается в огромной, безраздельной любви, в преданном друге, к которому можно в любую минуту придти со своим горем, чтобы снять раздражение, усталость.
Жан приблизился и привлек ее к себе.
— Прости меня за все, — прошептал он.
В окружающем его холодном мире вдруг замаячил маленький огонек Надежды, который, он теперь убежден в этом, должен осветить его непредсказуемое будущее. Он благодарно улыбнулся ей. С, минуту они молча смотрели друг другу в глаза. Жан отвернулся первым, но это не было поражение — он сознательно отказывался от своих упреков.
— Жан… — прошептала она, — если расстанемся… если я потеряю тебя, у меня не останется ничего. Ради тебя я… Мне легче умереть, чем расстаться с тобой.
— Все хорошо, милая.
— Жан? — она умоляюще смотрела на него.
— Что?
Ты действительно любил меня?
— Я и сейчас… — он прикоснулся рукой к ее локонам. — Посмотри на меня, прямо в глаза. Разве не видно, что я тебя люблю?
— Да, ты бросаешься в любовь, но все время задумываешься, оглядываешься, будто чего-то опасаешься.
Жан отмахнулся:
— Теперь все будет иначе.
Она заметила, как при этом смягчился его взгляд, и у нее вырвался протяжный вздох облегчения. Жан стал таким, каким она знала его прежде.
Он улыбнулся:
— Ты, кажется, намекаешь на десерт?
Она по-детски наивно исподлобья посмотрела на него теплым и игривым взглядом, как бы говоря, что к десерту она готова.
Он поднял ее и понес на раскрытый диван. Не отрывая от нее глаз, он разделся, потом стянул с нее одежду. Она смотрела на него расширенными зрачками, и легкая улыбка на ее устах обещала безропотно повиноваться его воле. Он грубо вторгся в нее и комната наполнилась тяжелым порывистым дыханием. Она судорожно обхватила руками его плечи… Каралось, так продолжалось целую вечность, пока он не вздрогнул всем телом и обессиленно упал ничком, уткнувшись лицом в ее мягкие бархатистые груди. А она, измученная, нежно трепала его по волосам.
— Какой ты хороший, Жан, — шептала она мягким и ласковым голосом. — Если тебе захочется снова, то давай перейдем на двуспальную кровать.
Он легко шлепнул ее по мягкому месту и улыбнулся:
— Решила меня доканать?
Она насмешливо посмотрела на него,
— Хочу отомстить тебе за все, что ты причинил мне за последние дни. — Но я не такой мстительный, как ты, — он отрывисто засмеялся. — Тем
более, что ко мне должны придти.
Он вскочил с дивана, надел трусы, набросил на плечи рубашку и натянул брюки.
— Может быть принцесса желает кофе в постель?
Ответа не последовало. Он обернулся. Она, свернувшись калачиком, прижималась щекой к подушке. Лицо ее озаряла улыбка. Она видела сон. Губы ее шевелились, словно произносили слова, полные неизъяснимой нежности. Жан колебался, не решаясь разбудить ее. Как он мог быть настолько слепым, чтобы не заметить, сколько пришлось ей вынести из-за его упрямства и мимолетного тщеславия? Ведь кроме него у нее больше нет никого, на кого можно положиться. Теперь он много бы дал, чтобы забрать свои слова обратно.
Минуты шли своей чередой.
Он обнял ее. Она заворочилась и открыла глаза.
— Прости, Зиночка, — пролепетал он. — Может быть начнем все сначала? Она потянулась, с надеждой посмотрела на него и мило улыбнулась: — Ладно уж…
29
Мидаса возвратили в подвал, прислонили спиной к стенке. Горилла нацепил на запястья наручники, накрутил вокруг пояса массивную цепь, свисающую с потолка. Теперь Мидас понимал, чего от него хотят, в подсознании медленно восстанавливались причины его пленения. Объяснять свое истинное происхождение потеряло всякий смысл: все равно никто не поверит, для них его откровения равносильны бреду сумасшедшего. В душе росла тревога: здесь явно и беззастенчиво хозяйничает сам Дьявол. Здесь правила игры варварские, а значит надо драться, чтобы выжить.
Все его тело налито свинцовой тяжестью, будто какая-то неведомая гранитная сила держала его в своих объятиях. Два ребра наверняка сломаны. Необходимо время, чтобы восстановиться. Он закрыл глаза и стал медленно погружаться в душезрение.