— Как же быть? — повторил вопрос Вадим.
— Кто составляет ударную силу этой группировки, ее мозговой центр? — осведомился профессор.
— Прежде всего, Иван Васильевич Карпухин…
— О нем не надо. Вы достаточно подробно обрисовали, портрет этой отвратительной жирнобрюхой твари. А его окружение?
— У него два зама, о них я тоже узнал от своих агентов, — ответил Вадим, все еще не понимая столь повышенный интерес собеседника к главарям шайки. — Один из них — тощий, в очках, баллотирующийся в мэры города Константин Сергеевич Зотов. Второй… К сожалению, его имя мне не известно. Знаю, что это высокий, хорошо сложенный, с шевелюрой пепельного цвета, тонкими усами такого же оттенка, крупным носом и острым подбородком. Ну, прямо Мефистофель. Его кличка — Барон. — Вадим задумался и снова сосредоточил свой взгляд на Колымее. — Но зачаем, Арсен Давидович, вам это знать?
Чародей проворно вскочил со скамейки и принялся расхаживать. Его жесткий ледяной взгляд был направлен не столько на Вадима, сколько внутрь себя: им овладело безумное желание размозжить головы этим выродкам.
— Как зачем? — воскликнул он. — Мой сын Мидас в опасности, а вы говорите, зачем это мне.
— И что же вы собираетесь предпринять?
Пока не знаю, но не могу сидеть сложа руки, когда мой Мидас находится в беде.
Г Кассандра отшатнулась от зеленой стенки беседки и стала жестко кусать губы, чтобы подавить в себе крик отчаяния и гнева, чуть не вырвавшийся из нее. Предчувствие не обмануло ее. «Мой сын Мидас в опасности…» Неужели я, мелькнуло в голове, стала жертвой жестокого Лицемерия и притворства отца, человека, которого боготворила всю жизнь?
— Спасибо за информацию, — услышала она удрученный голос отца. — У вас все?
— Пока да. В дальнейшем обещаю держать вас в курсе событий.
Кассандра бесшумно заспешила и, обойдя здание, в глубокой задумчивости склонилась над мольбертом.
А Колымей, обменявшись еще несколькими фразами со следователем, проводил его до тропки, напомнив запереть за собой ворота и спрятать ключ в потайное место.
Возвратившись к развалинам, он обошел их вокруг и увидел дочь за рисованием, Это несколько успокоило его. Последние дни он настороженно присматривался к поведению Кассандры, пытаясь уловить причину перемены в ее настроении. Конечно, его беспокоило, что она стала замкнутой, но ведь это свойство ее впечатлительной натуры.
34
Мидас лежал в прибрежном ивняке. Кругом — ни души. По телу продолжала бродить острая боль, но по мере того, как он растирал грудь, руки и ноги, она медленно отступала. Приподнявшись на локти, окинул взором окружающий ландшафт. Безмятежно текла река, окутанная легкой дымкой. Журча, она несла свои воды к дальним холмам. На противоположном берегу безмолвно простирался белесый лес — к небу тянулись тонкоствольные березы.
Вскоре из разорванных облаков глянуло на него солнце, и копна лучей, похожая на золотую корону, заискрила воды. Он поднял голову, зажмурился и вспомнил все, что выпало на его долю за время путешествия и пленения. Мысль заскользила по событиям и лицам, он стал с дотошной скрупулезностью вспоминать и вычислять все, что произошло с ним за время короткой земной жизни. Сперва в памяти замелькали расплывчатые образы интеллектуалов с извращенным умом, болезненным воображением, твердолобой убежденностью и верой в свой пирамидальный мир, людей, воспитанных на распущенной морали и антинаучном парадоксе, подвластных воле искусственно сотканного общества, превратившего их в сборище конформистов. Потом видения сменились — перед взором представали зловещие коридоры мрачного подвала, где он подвергался пыткам и унижениям.
Ему казалось, что вся суматошная планета состоит из ястребов и их жертв. Мир, в котором инстинкты самосохранения и выживания возобладают над разумом. Мир, которым правит страх. Мир, где человек погребен под пластами лжи, злобы, коварства и животных страстей. Все попытки Мидаса оправдать человечество были тщетными. Лишь с легким привкусом уважения проникся он к своему крестному отцу, к Колымею, который, несмотря на свой ожесточенный протест, тоже обречен на долгую физическую и духовную изоляцию. Но может ли так тянуться бесконечно?
Он поднялся, перешел реку вброд, углубился в лес, собрал охапку сушняка, свалил его на землю и тоненьким лучиком, исходящим из глаз, воспламенил дрова. Сбросив с себя одежду, точнее, то, что от нее осталось, окунулся в воду…