— Странные, волшебные образы и сцены окружали меня. Только теперь я поняла, что жила в иллюзорном, выдуманном мире, где уродливое представало в радужных тонах, где меня окружали причудливые призраки, вторгавшиеся в мое легко возбудимое воображение, в мире, где трудно отделить фантазию от реальности, в мире, в который погрузил меня отец, чтобы увести от действительности — пусть грубой, жестокой, но действительности, где положено жить смертному. Меня окружали феерические дворцы, башни, бельведеры, портики, мосты, пышные аллеи с арками — все они впечатляли своими архитектурными очертаниями. И вот детство и юность, где я пребывала долгие годы, мигом ^прошли, и я, повзрослев в одночасье, сделалась жестокой и холодной, как лед. Дворцы накренились и рухнули, будто были возведены не из мрамора, а из стекла и картона. Волшебный мир, который я видела, не был тем миром, который я знала. Мне показалось, что блестящие крылья рока перенесли меня в другую страну — страну ужасных трясинных болот. И все, что я могла уяснить себе, было то, что двери моего старого дома закрыты для меня навсегда, потому что больше я не могла связывать себя неразрывной цепью с той средой, в которой я — изгнанник, мертвый призрак с живым сердцем…»
И тут кончилось, точнее оборвалось письмо, адресованное неведомо кому — то ли загадочному наблюдателю, то ли таинственному возлюбленному, но только не отцу. Это были страшные строки, написанные в том измученном и возбужденном состоянии, в каком она, очевидно, находилась.
Игнат посмотрел на друга, разгоряченного и печального: тот понимал, что уже невозможно вылечить смертельную тоску дочери, ее обиду и собственную боль.
Стояла глухая тишина. Только за окном где-то пела птица и угрюмо шептал легкий ветерок. Туман стоял в воздухе, не позволяя видеть болота, окружающие монастырскую обитель. Самообладание иссякло, делая Колымея изнуренным и немощным. Письмо-исповедь, пропитанное горькими слезами, выпало из рук, и он повалился на стул. На какое-то мгновение перед ним всплыло искаженное от страха лицо дочери, потом мрачные масляные работы, в которых Кассандра передавала чувства, переполнявшие ее, и он почувствовал себя проклятым.
— Не сомневаюсь, что она вернется, — утешал подавленного горем профессора Игнат. — Она должна вернуться, потому что любит тебя. Я это понял еще два года назад, когда впервые увидел ее.
— Ты помнишь, какой она была тогда? — мечтательно спросил Колымей.
— Никогда не забуду, друг мой, тот вещий день, когда Кассандра неожиданно навестила меня в моей убогой городской квартире. Застала она меня осунувшимся, небритым, под сильным хмельком. Тогда тяжелое чувство отчаяния наполняло мое сердце. Я понимал, что надежда, ободрявшая меня когда-то, надежда достигнуть своей цели, покинула меня. И вот явилась, как из преисподней, дочь твоя. «Я принесла вам освобождение к от постылой жизни, — сказала она мягким мелодичным голосом, доставая из полиэтиленового пакетика шкатулку. — Поглядите, говорит, это посылает ваш старый и преданный друг». Я торопливо открыл шкатулку. Развернув свернутую в трубочку бумагу, я с жадностью углубился в чтение. И вдруг с губ моих сорвался глухой крик радости: «Спасительница моя!» В порыве дикой страсти я схватил Кассандру, как перышко, прижал к груди и слезы от ярких и смятенных чувств и воспоминаний выступили на моих глазах. «Божественная посланница, принесшая мне весть чуть ли не с того света, — молвил я. — Мы давно похоронили Колымея, но Господь услышал мои молитвы. Твой отец всегда был горазд на непредсказуемые поступки, но чтобы такое придумать…» Я быстренько собрал свои пожитки, взял с собой Полину, крикнул: «Кассандра, веди нас к нему!»