— И девизом должен стать — «Моя планета — мое отечество», — продолжил мысль Колымей, вспомнив свой недавний разговор с Игнатом.
— Вот-вот, я же говорю, что тебе это известно. С молоком матери ребенок должен впитывать в себя любовь к планете. От вашего официального понятия патриотизма до мракобесия — один шаг, оно — дуло пистолета, направленное в самого себя. Надо утвердиться в мысли: люди приходят и уходят — Земля остается, человек смертен — Земля вечна. А что вы имеете на самом деле? Истерзанную на мелкие кусочки планету, где государства огорожены друг от друга частоколом с вооруженной до зубов охраной. Это, мягко говоря, кощунство. Есть процессы и явления, которых не прикрыть никакими границами. Можно ли оградить радиацию, вирусы, водные и воздушные пространства, миграцию животных, пернатых, насекомых? Можно ли, в конце концов, ставить преграды на пути экономики, экологии? Этот перечень можно продолжать и продолжать. Все это решается только в планетарном, глобальном масштабе. Кстати, именно этого ты не учел в своей концепции о всемирном тяготении к единению, отчего не смог точно воспроизвести формулу бытия.
Мидас порылся в карманах, достал какие-то записи.
— Вот тебе, Колымей, — и он протянул бумаги. — Вникни в суть эти формул, которые я набросал во время своей земной одиссеи, дешифруй и растиражируй, чтобы они дошли до сознания каждого, стали стимулом для сплачивания людей в своем тяготении к миру и согласию.
Это были сложные формулы. В них — закономерности, основанные на строгой логике. Колымей спрятал записи в карман.
— Сегодня же изучу.
А сам подумал: не спешит ли Мидас покинуть планету? Ведь эти записи — своего рода завещание землянам. Неужели ему так не терпится уйти в свой мир? А Кассандра? Ах, если бы не ее исчезновение, все могло быть иначе.
— Теперь ты видишь, отец, какое общество вы построили? Общество абсурда. Ты решил противостоять ему всеми фибрами своего умозрения и… И что ты получил взамен? Звание отверженного ученого, эдакого чудака-неудачника. Но почему ты запер себя здесь, изолировался от общества?
— Тут долго объяснять. Скажу коротко: там у меня было все, кроме свободы, здесь — ничего, кроме свободы.
42
Было без четверти двадцать, когда Жан притормозил машину напротив одноэтажного кирпичного здания. Это угловатое сооружение старой постройки, обнесенное решетчатой оградой, хорошо просматривалось при уличном освещении. Свет горел только в одном окне.
За оградой стоял микроавтобус. Жан обратил внимание на задние колеса. Шины имели тот же рисунок, отпечатки которого он видел около антикварного магазина при наезде на Ирину Слепцову. Он старался сохранять внешнее спокойствие. Это еще ничего не значит, подумал он, в городе сотни микроавтобусов, а шины с таким рисунком вообще самые распространенные. И тем не менее… Почему он стоит именно там, откуда поступил сигнал бедствия?
Бросив машину на улице, он, прихрамывая, прошел по узкой асфальтовой дорожке и поднялся на четыре-пять ступенек крыльца. Дверь, однако, не поддалась его усилиям и не открылась. Что-то, звякнув, упало на той стороне на пол. Ключ! Дверь заперта изнутри, значит, в ателье кто-то есть. Прислушался. Слух уловил обрывки приглушенных восклицаний, хмыканий.
Подсознательный, действующий внутри голос твердил об опасности. Жан спустился, направился вокруг здания. Оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться нет ли за ним слежки, очутился на заднем дворе. Здесь тоже горел свет только в одном окне. Зацепившись пальцами за оконный выступ, подтянулся. Сквозь тюлевые занавески различил три фигуры. И хотя они вырисовывались расплывчато, определил: в съемочном зале, заставленном фотооборудованием, двое мужчин и одна женщина. Действовать прямолинейно опасно: позиция явно не в его пользу, и если он напролом попрет через окно, то наверняка станет легкой добычей.
Он мягко спрыгнул на левую ногу, чтобы не вызвать боль в правой. Решил проникнуть в помещение через соседнее, неосвещенное окно. Но чтобы туда попасть, требовалась подставка. В темном углу двора, возле деревянного забора, грудились ящики под стеклянную тару. Подобрав один из них, который покрепче, притащил и установил под окном.