— Вы готовы дать откровенные показания? — спросил Жан.
— Вы разве усомнились в моем откровении? — она исподлобья смотрела на следователя выжидательным взглядом, стараясь понять, к чему он клонит.
— Да! — Жан энергично мотнул головой. — Вы вчера солгали, что после ухода Рэма из дома вы его не видели.
Глаза ее наполнились слезами. Закрыв руками лицо, она закачала головой.
— Будь проклят Васин! — воскликнула она, чувствуя, как ее пронизывает холодная дрожь. — П-п-подлый ублюдок!
— Успокойтесь, Светлана Михайловна, — он с облегчением вздохнул: вопрос задел ее за живое, и она раскололась. Оставалось продолжить натиск. — Да, Вадим Вадимович сказал…
— Хватит! — она резко прервала его. Само упоминание имени этого человека приводило ее в ярость. — Этот мерзкий, угодник решил свалить все с больной головы на здоровую. И вы клюнули на его наговоры?
— Сделаем так, — глаза Жана потеплели. — Сейчас мы вместе едем в управление, и вы даете официальные показания. Как на духу.
— Согласна, — осипшим голосом произнесла она. — Сейчас, только соберусь.
Светлана сбегала в соседнюю комнату, возвратилась с какой-то белой коробочкой, впихнула ее в кожаную черную сумку, забросила туда еще какие-то вещицы.
— Я готова.
12
Невообразимо тяжелый дождь, казалось, привел в движение весь дом. Железная кровля угрожающе дребезжала. Небо над развалинами громыхало, ливень нещадно стучал в окна.
Когда Колымей, прикрывая голову зонтом, добежал до беседки, вспышка молнии ярко прорезала черноту туч, и над ним снова разразились громовые перекаты. Он поднял голову и успокоился: красноватый мигающий фонарь, установленный на башне, продолжал подавать сигналы.
Вдруг до слуха донесся треск, потом хруст ломающегося сухостоя. Похоже небо услышало его мольбу, потому что в это мгновение очередная вспышка высветила на тропке тяжёло идущую фигуру. Человек в черном измокшем до ниточки костюме двигался к нему: прямо с того света являлся его отпрыск.
— Мидас! — голос Колымея, словно новый порыв ветра, пронесся над болотами.
Тот, вздрогнув, остановился.
С зонтом над головой Колымей бросился с террасы навстречу пришельцу и, оказавшись с ним лицом к лицу, обнял его, но Мидас отстранил бородача.
— Вы меня ждали? — на него смотрели холодные глаза, но это был завораживающий взгляд, которому нельзя не подчиниться.
— Так я никогда в жизни никого не ждал, — с чувством произнес Колымей.
С минуту он стоял молча, с изумлением глядя на свое создание. Хотелось, как это было в детстве, прижать к себе сына, сказать много теплых слов, но… «Он больше тебе не сын, — услышал внутренний голос, — и ты должен это признать. Ты должен привыкнуть к мысли, что это Мидас-человек далекий от родства, неземной, таинственный». Но как привыкнуть к этому, если сын и этот незнакомец словно горошины с одного стручка?
Странное, необъяснимое ощущение нереальности…
Убедившись, что за Мидасом нет «хвоста», Колымей повел знакомого незнакомца по вымощенной булыжниками дорожке к стенам монастырских развалин, которые его обитатели называют более достойным словом — замок.
В сводчатом холле при тусклом свете керосиновой лампы, прислонившись к мраморной обшивке камина, сидел Игнат. Он подбрасывал в догорающий огонь поленья, но, увидев гостя, тут же вскочил и, глядя изумленно-неверующими глазами на явление призрака, казалось, остолбенел. У него даже перехватило дыхание от сознания, что еще накануне видел его в гробу, и вот… Он попытался найти хоть какое-то объяснение этому феномену. Ведь мертвецы не ходят! Не могут ходить!
— Добро пожаловать в нашу семью, — не сводя с пришельца глаз, Игнат машинально протянул руку.
Легкая улыбка коснулась лица Мидаса, и он ответил на приветствие кивком головы и рукопожатием.
Озябшего и изнуренного от длительной дороги гостя усадили возле заранее затопленного камина, чтобы тот ощутил домашний уют. Здесь же на столике уже были чашка с горячим чаем и бутерброды в тарелке.
— Ты продрог? — спросил Колымей, оглядывая его набрякший наряд.