Они выпили. Казалось, именно этой дозы не хватало, чтобы сбросить с себя груз волнений и сомнений. И они продолжили пировать, непринужденно болтая, как старые знакомые.
Со времени своего развода у Зинаиды был только Рэм, а после его неожиданной смерти не желала заводить знакомств. И так бы продолжалось, если бы не встретила на улице покойного… любовника. Именно от к этой встречи, словно от злого рока, потянулась цепочка злоключений, загнавшая ее в замысловатый лабиринт. Ее, как автора анонимного звонка в редакцию, вычислили и разыскали бывшие дружки Рэма, и теперь, она вынуждена выполнять их коварные прихоти, дабы вызволить из заточения сына. Жан стал первой приманкой на этом пути. Он не вошел, а буквально ворвался в ее жизнь и, казалось, останется там навсегда. Ей отчаянно хотелось признаться ему в своей грязной игре, в своем сговоре, чтобы как-то справиться с угрызением совести, но она не решалась.
— Послушай, Зина, — сказал он, глядя ей в глаза. — У меня такое впечатление, что сама судьба нас приглядела и сблизила. Тебе так не кажется?
— Теперь кажется, — призналась она.
Он жадно глядел на нее — обмякшую, томную, разгоряченную. Глубокий разрез шелковой блузки обнажал гладкую, шелковистую, как атлас, ложбинку между грудями, дразняще направленными на него.
Будто разгадав его похотливые мысли, она погрозилась пальчиком и лукаво улыбнулась:
— И ты туда же?
— Куда? — изумился он.
— Будто не знаешь, — она расхохоталась. — Все мужчины такие. Глядя на женщин, они становятся ярыми материалистами, в то время как мы, глядя на вас, чувствуем себя ярыми идеалистами. Вам подавай объемы, нам же — их содержание.
— Прямо в десятку! — восторженно произнес Жан, смахивая рукой дым от своей сигареты, и его карие глаза засветились особенно ярко. — Точнее не придумаешь. Но мы в этом не виноваты: так распорядилась сама природа.
Ее мягкий голос теперь звучал гораздо глуше. Она глубоко вздохнула, стараясь пошире открыть глаза, чтобы они не косили. Потом погладила возле себя диван, испытывая нежданно нахлынувшее возбуждение.
— Иди сюда, — в ее глазах поселилась нежность.
Жан, не раздумывая, повиновался ее желанию и сел рядом. Ее рука легла ему на запястье, и слова восторга замерли у него на устах. Теперь они были так близки друг к другу, что, казалось, слышали биение сердец.
— Я весь день думала о тебе, — прошептала она, и ее красивые губы мягко раскрылись над полоской ровных зубов.
— Я тоже, — произнес Жан, и она поняла, что он весь без остатка принадлежит ей.
Зинаида оказалась в объятиях Жана. Ее рот ощутил его трепетные губы. Это был жадный, требовательный поцелуй, и она покорно подчинилась его желанию.
— Я так боюсь… — выдохнула она и замешкалась, представив сцену в своей квартире, наглых в своих выходках Шалого и Плюща.
Не поняв смысла ее слов, он еще крепче прижал к себе ее податливое тело. Но пробудившиеся страсти неожиданно поостыли — тишину комнаты снова рассек встревоженный телефон. Один… Два… Четыре звонка…
— Как некстати, — вяло произнесла она, высвобождаясь из объятий.
Зинаида подошла к телефону. Снова тот же мужской голос требовал Милену.
— Эй ты, — вскричала она. — Если ты глухарь, то открой пошире свои ослиные уши и слушай, — и стала чеканить слова: — Здесь такой и в помине не было.
Некоторое время трубка молчала. Когда же она снова заговорила, Зинаида взвинтила свой голос:
— Что? Какое твое собачье дело до моей личной жизни!
Она бросила трубку.
— Кто там? — спросил Жан.
— Да ну его в помойную яму! — ее брови изогнулись дугой от раздражения.
Жану показалось, что она чего-то не договаривает, скрывает. Мог ли знать, что она была в том подавленном состоянии, когда откровенно могла обернуться для нее непоправимой бедой?
Махнув рукой на телефон, Зинаида возвратилась на место.
— Положи голову мне на плечо и успокойся, — сказал он, и она, признательная за то, что Жан понимает ее душевное состояние, подчинилась.
Она не сопротивлялась, когда он взял ее на руки, желанную и несчастную, и отнес в спальню на кровать…
Утром, когда Жан ушел, она начала плакать. Еще никогда в жизни Зинаида не была так сильно возбуждена и напугана, никогда прежде не чувствовала такого горького разочарования в себе самой, никогда не боялась правды, как сейчас.
38
В канцелярии дорогу в кабинет ректора преградила размалеванная толстушка, держа между пальцами перемазанную помадой сигарету. Видимо, секретарша. Она захлопала крашеными ресницами и, глядя сквозь пришельца, сердито проговорила: