— Обязательно приду, — пообещал Вадим.
— И еще. — Профессор положил свою ладонь на плечо следователя. — Рад, что вы решили выйти на след Колымея. В этом деле можете полагаться на меня. Если пожелаете, могу предложить в подмогу двух-трех студентов — наиболее подходящих. Они все называют себя колымейцами.
Удовлетворенный воспоминаниями о Колымее и твердым желанием следователя продолжить поиски чародея, Муратов проводил Вадима до двери.
45
Игнат застал Колымея в его комнате. Тот выглядел довольно усталым, даже жалким.
— Может быть, друг мой, спустимся с небес на нашу грешную землю и поговорим начистоту?
— О чем ты? — спросил чародей как-то глухо, абсолютно бесцветным голосом.
— Я все знаю.
— Что — все?
— Не надо притворяться, — раздраженно бросил Игнат. — Хотя бы сейчас, когда мне все известно, не надо лавировать и лицемерить. Выкладывай все, как на духу.
И Игнат поведал о своем ночном видении.
— А подсматривать нехорошо, — угрюмо проворчал Колымей. — Но это не то, о чем ты подумал.
— Вот и наберись смелости и дай честный ответ.
Колымей, не отрываясь, смотрел на друга, словно обдумывая свое положение, но не мог найти нужных слов.
— Я жду, друг мой, — настаивал Игнат.
Колымей, казалось, снова пропустил вопрос мимо ушей, его лоб прорезала глубокая морщина. Откинувшись на спинку стула и скрестив на груди руки, он с озабоченным видом пробормотал:
— Одинока она…
— Какую чушь ты несешь! — оборвал Игнат. — Одинока… Нет и нет! Она живет в мире, который ты для нее придумал, ее состояние и поведение навеяно гипнотизмом, поэтому не желает возвращаться в реальность.
— Не суди меня строго, — взмолился Колымей.
— Буду, — усиливал натиск Игнат, видя, что тот вот-вот раскроется. — Ты своим колдовством отключил ее мозг от реального мира, от всего, что окружает нормальных людей, влил в ее сердце любовь к затворничеству, к самосозерцанию, поселил ее в иллюзорную среду и возвел перед ней воздушные замки. Каждый дух, которым ты так умело манипулируешь, обладает своей логикой мышления, своей гармонией. У Кассандры эта гармония нарушена, какая-то часть ее мозга функционирует лишь ограниченно.
— Хватит! — возвысил голос Колымей, и его лицо запылало гневом. — Ты заставляешь меня открыться, а я этого не хочу.
— Должен! Ты так много говоришь о добродетели, а на деле… На деле — правда встала между, нами. А на нее, как на солнце, смотреть трудно, но надо.
Колымей попросил его замолчать. Потом долго собирался с мыслями, заглушая в себе взбунтовавшиеся чувства стыда и уязвленного самолюбия.
— Ну, хорошо, — он поднял уставшие глаза. — Ты прав. Иногда мы делаем то, что претит нашему разуму, совести… Возможно, во мне пробудился природный эгоизм. Я не хотел терять Кассандру, хотя был близок к этому, но ничего другого придумать не мог. Ты можешь называть меня злодеем, лицемером, дьяволом и прочими обидными словами… Думаю, ты догадывался, что Кассандра мне вовсе не родная дочь, хотя и молчал. Перед тем, как поселиться здесь, я взял из детского приюта десятилетнюю девочку по имени Нина с рыжевато-каштановыми кудряшками и застенчивым взглядом, удочерил ее…
Теперь Колымей сидел, упершись локтями в стол, борясь со своим позором — это чувство трепыхалось в глубине его существа. Сердце билось глухо и неровно. Он знал, что грехопадение на Земле начинается тогда, когда дух и плоть сплетаются меж собой. И человек уже не в силах противостоять искушениям. Только сильная воля может воспротивиться этому. Только сильный дух, воплощенный в мудрость, способен подчинить телесную оболочку воле и управлять ею. Таких называют святыми. Их — единицы. Колымей не относил себя к их числу.
— Да, друг мой, с помощью гипноза я стер память девочки, обучил ее хорошим манерам, рисованию, чтобы она не прозябала на болотах в тоске, дал ей новое имя.
— А по документам?
— Какой-то старый нотариус, видимо пройдоха из пройдох, завидев в моих руках пачку банкнот, согласился оформить метрики по моему усмотрению. Так что по документам она моя дочь и звать ее Кассандрой.
— Для чего тебе понадобились эти перевоплощения?
— Пришлось призвать в подмогу все магические силы, чтобы ее ручонки, подчинившись пылкому воображению, рисовали мир, в котором она г
чувствовала себя счастливой и защищенной. Она росла нежным, чистым, наивным ребенком. Я чувствовал, что все более и более очарован ею, каждым ее словом, жестом, движением. Почти ежедневно она отправлялась в город, приносила оттуда провизию и другие потребные для житья вещи. Я оберегал ее от всех напастей, уделял ей много времени, пристально следил за ее успехами в рисовании, устраивал в холле выставки ее картин. Так продолжалось почти десять лет. И жизнь казалась бы раем, если бы человека всегда окружал ясный и безмятежный мир. А потом… Колымей умолк, чтобы перевести дух. — А потом беда снова заколотила кулаками в двери моего дома… Словом, ее изнасиловали в городе…