— Изнасиловали? — Игнат удивленно поднял белесо-седые брови. — Когда это случилось?
— Перед тем, как вы с Полиной поселились здесь. На нее страшно было смотреть, когда она возвратилась в тот ужасный день, глаза ее горели, словно раскаленные угли, и вся она дрожала. Гнев и злость взбунтовались во мне. Я выведал у Кассандры, кто этот негодяй, его адрес. Взяв с собой револьвер и загримировавшись, отправился в город. Наверное, тогда я походил на разъяренного хищника. Этого подонка я дожидался около трех часов. Им оказался коротышка с идиотским лицом и хорьковыми глазами. Он появился с дружком. Я ворвался вслед за ними в дом, наставил на обоих револьвер. Приказал другу привязать эту уродину к стулу. Тот заартачился, но я выстрелил ему между ногами, тогда он поймал брошенную мной веревку и стал привязывать. Потом я приказал дубасить эту скотину шваброй до полусмерти. И он, видя, что я продолжаю целиться в него, подчинился: от побоев подонок потерял сознание.
Колымей снова перевел дух и продолжил:
— Возвратившись домой, я понял, что от этого легче не стало. Дома я не застал Кассандру. Я выбежал к болотам и увидел барахтующуюся в трясине мою бедную девочку. Я с трудом вытащил, выходил ее. С этого дня Кассандру не покидала хандра… Словом, она не хотела жить.
Игнат сочувственно смотрел на него.
— А дальше она заладила, что хочет навсегда исчезнуть, бежать куда глаза глядят. Допустить этого я не мог. И тогда придумал ей принца и небесные чертоги. Это было единственное, что я мог сделать. Да-да, зная ее легко возбудимое воображение, я на гипнотическом сеансе вызвал ей принца. И он стал посещать ее в сновидениях…
— И принцем был ты?
— Ничего другого придумать не мог, — признался Колымей. — Я знаю, что самое прекрасное, подаренное ей Творцом, — страсть. Такова, видно, идея природы. Эта страсть и согревала ее в очаровательном пламени придуманной любви.
— Как патетически это звучит! — Игнат снова метнул в друга язвительные стрелы. — Но то, что лежит на твоей совести, — это дикое безумие.
— Безумие — это не недостаток ума, а скорее его разумное продолжение… — Ну, что бы ты делал на моем месте?
у каждого свое место на этой планете, — уклонился от ответа Игнат.
— В твоих упреках, друг мой, звучит убийственная для меня истина. Прошу тебя, закрой на все глаза, забудь все, что видел, не добивай меня проклятиями, — упавшим голосом произнес Колымей. — У меня самого сердце готово выскочить из груди. Может быть, будем считать разговор на эту тему исчерпанным? Ты вторгся в мою тайную жизнь, и мне стало вдвойне больней.
Воцарилось тяжелое молчание. Колымей снова выложил локти на стол, сплел дрожащие пальцы рук и виноватым голосом пробормотал:
— Да, я запутался, да, не нашел другого решения и даже не знаю существует ли оно. Да, я внушил ей принца и отрабатывал за него эту роль… Да, мерзко, но зато я удержал ее, добился того, что она менялась прямо на глазах, расцвела, и жизнь теперь рисуется ей в радужных тонах. Какой же выход ты предлагаешь?
— Возвратить ее из иллюзорного мира в реальный. И это, к сожалению, только в твоей власти. Она вправе решать свою судьбу так, как пожелает. Ей уже двадцать два…
И тут обличительная речь Игната заглохла. Он вдруг почувствовал, как недоумение сползает с его лица, уступая место пониманию и состраданию. Он, Колымей, в тяжких муках проведший все это время в поисках выхода из лабиринта сложных житейских хитросплетений, с болью в сердце вынужден выслушивать приговор друга. Может быть, действительно стоит закрыть на все это глаза и предоставить чародею самому решать свои проблемы?
— Эту потерю я бы не выдержал, — хрипло произнес Колымей. — Не знаю, как это тебе объяснить… Теперь к подобным гипнозам не придется прибегать… Теперь у нее есть реальный принц.
— Кто?
— Мидас.
— Как! — удивился Игнат. — Он ведь на целых пятнадцать лет старше.
— С чего ты взял?