– Ну же, стреляй, Нола! Даю тебе фору! – выкрикнул Ройол, выпятив грудь и раскинув руки в стороны, как фигура на распятии.
Из носа Нолы стекла вниз тонкая струйка слизи. Она едва удерживала голову на весу. Пистолет, казалось, весил с наковальню.
– Не хочешь? Это все? Сдаешься? – издевался Ройол.
Он опустил руки, но не выбросил троакар. Быстро оглянувшись назад, убедился, что Зиг по-прежнему лежит без сознания.
– Я хочу, чтобы ты не забыла, чем это все закончилось, Нола. Несмотря на твое настырное вмешательство, когда дело дошло до финальной черты, первой сдалась ты. Ты всегда сдавалась. Никогда не доводила работу до конца. Ты все та же ленивая негра.
– Пшел ты… – начало было Нола, однако язык ее не слушался.
Голову снова потянуло вниз, но она все еще видела Ройола и довольную улыбку на его лице. Он теперь открыто забавлялся, даже сделал шаг в сторону Нолы.
Сжал покрепче троакар. Раздался мокрый шлепок – нога Ройола наступила в лужу жидкости для бальзамирования.
Теперь настал черед улыбаться Ноле.
Ройол мог легко обойти лужу, не наступать в состав для бальзамирования. В этом состоял его главный изъян, его извечный недостаток – с самого первого дня после того, как он забрал ее к себе, Нола поняла – его ахиллесовой пятой была она сама.
Нола наклонила ствол пистолета, нацелив его поперек пролета, прямо в лужу горючей жидкости. Промахнуться сложно, даже учитывая головокружение.
Ройол застыл на полпути, глаза превратились в блюдца.
– Нола… Не стреляй!
Поздно.
Палец Нолы обнял спуск. Ройол дернулся бежать. На его лице промелькнули испуг, злоба и снова испуг – все это в какие-то полсекунды, когда их взгляды схлестнулись в последний раз. Он смотрел на нее сверху вниз – вылитый отец, с порога заглянувший в спальню дочери, – как если бы Ноле было семь лет, и он только что привез ее домой, уложил спать, и жизнь обещала быть хорошей, хотя даже в том возрасте Нола нутром чуяла – ничего хорошего ее не ждало.
Ей хотелось выкрикнуть что-нибудь мстительное, сказать, как долго она шла к этому моменту, какие адские мучения его сейчас постигнут, и то, что он их целиком и полностью заслужил. Вместо слов она пронзила его долгим мрачным немигающим взглядом, смотря в его расширившиеся зрачки.
– Нола!.. – взвизгнул он дрогнувшим голосом.
Палец нажал на спуск.
Хлоп!
Пуля высекла искру из бетона под лужей. Тут же оглушительно, с оттягом, жахнуло, словно взорвалась газовая магистраль. Ройол застыл посреди лужи с задранной ногой, снизу взвился, поглотив его целиком, толстый столб огня.
– А-а-а-а! – заорал Ройол.
Одежду, волосы, лицо мгновенно охватило ярко-голубое пламя.
Нола знала, что произойдет дальше. Свернувшись калачиком, закрыв руками голову, она откатилась от края лужи.
В считаные секунды огонь растекся по всей поверхности жидкости, добежал до бочки со смесью для бальзамирования, из которой она вытекла. Нола сосчитала про себя: три… два…
Грохнуло так, что чуть не лопнули барабанные перепонки. Через два ряда от нее мощный взрыв поднял под потолок оранжево-черный огненный шар. Склад сильно тряхнуло, точно в него угодил минометный снаряд. Металлическая бочка взлетела ракетой, выписывая зигзаги в передней части здания.
Мгновенно накатила волна жара, даже на расстоянии двух рядов Ноле показалось, что ей сожгло спину. Когда жар схлынул, она смогла поднять голову и увидела, как Ройол отчаянно дергается, катается туда-сюда, пытаясь сбить с себя пламя.
– Помогите! Кто-нибудь… Мои глаза! Мне попало в глаза! Нола… помоги!
Девушка не сдвинулась с места.
Ройол продолжал кататься по бетонному полу. Чуть дальше от него пламя над лужей все еще доставало до высоты колен. Потом Ройол затих, превратившись в черный, обуглившийся брикет. Он лежал на спине, едва шевелясь, от него валил пар.
Двенадцать секунд – больше не потребовалось. Кожа на лице Ройола покрылась пузырями, запеклась. На руках – ярко-белые пятна вперемежку с почерневшими, как уголь, участками. Подбородку досталось больше всего, он превратился в сплошной спекшийся, кровоточащий волдырь. Да еще вонь жженых волос и горелой кожи. Лежа на спине, Ройол зашевелился, скуля, как побитая собака. Все еще живой. Растерявший свою грозность, но живой.