Других способов разузнать что и как не оставалось.
Поправив купленную на заправке сетчатую бейсбольную кепку, Нола схватила новый одноразовый мобильник и принялась набирать номер. Она не успела закончить, как вдруг…
У кафе с другой стороны улицы возникло какое-то движение. Толстяк с бородкой подтягивал к себе на поводке лохматую собаку – бишона, нет… гавайскую болонку. Прохожий – средних лет, дорогие туфли, перчатки тоже дорогие. Любит покрасоваться.
Наклонившись вперед, он разговаривал с женщиной. Возраст – под сорок, не накрашена, без обручального кольца.
Собака, почти щенок, жалобно скуля, тянула поводок в сторону ближайшего дерева. Ей сильно приспичило.
Толстяк опять дернул поводок. И еще раз. Женщина целиком занимала его внимание.
Песик умолял, скулил, плакал как от боли. Дерг!
Нолу подмывало выйти из машины и сказать мужику пару ласковых. Нельзя. «Не отвлекайся», – мысленно приказала она себе и ввела на телефоне последние цифры номера. Как вдруг…
Толстяк еще раз жестоко дернул поводок, поймав собаку в прыжке. Лохматый песик упал на спину и, посучив лапками, снова встал.
Нола захлопнула крышку телефона, отбросила в сторону блокнот и пинком ноги распахнула дверцу. «Дура, – мысленно выругала она себя, но, услышав жалобный визг, тут же подумала: – Да и хрен с ним». Девушка направилась прямо к обидчику собаки. Щенок испуганно следил за ее приближением.
Нола подошла к толстяку. Нижние зубы торчат с наклоном в разные стороны, что твои пизанские башни. В юности эти зубы не видели скобок. Значит, покупку туфель и перчаток пришлось чем-то отрабатывать.
– Вы хотите мне что-то сказать? – строго спросил толстяк, надеясь, что Нола стушуется.
Девушка встала прямо перед ним.
– Ваша собака пытается вам кое-что сказать.
– Ты меня за идиота считаешь?
– Мейсон, не заводись, – попросила женщина.
Толстяк, очевидно, был вспыльчив.
Нола повернулась к Мейсону, придвинувшись вплотную и оттеснив женщину локтем.
– У меня бзик насчет животных, – сказала Нола.
Она вперила в толстяка бешеный взгляд черных глаз с танцующими золотыми искрами, позволяя ему как следует заглянуть в бездну, на краю которой тот балансировал.
В кармане Нола все еще сжимала зеленый карандаш. Она прикинула, в какое из четырнадцати уязвимых мест – шесть из них смертельных – его воткнуть.
Рассматривая незнакомца в упор, она отметила линию косметической пересадки волос на лбу, края контактных линз на расширенных зрачках и даже нитку, торчащую из воротника дорогого шерстяного пальто.
Люди в кафе начали обращать на происходящее внимание, среди них – женщина индейских кровей с длинным хвостом на затылке, в одежде свободного покроя, сидевшая с газетой за чашкой кофе-латте.
Собачонка продолжала ныть.
– Иди на горшок, Удалец. На горшок, – велел толстяк, позволяя собаке подтащить себя к дереву, где Удалец быстро справил нужду.
– Довольна?
Нола вместо ответа перехватила взгляд его спутницы.
– О мужчине хорошо судить по тому, как он относится к своей собаке.
Вернувшись в машину, она еще раз быстро набрала номер страховой компании.
Пора получить ответы на кое-какие вопросы.
49
Великолепный Цезарь страдал от дергающей боли в бедре. Врачи винили неправильное распределение веса. Из-за остеопороза, сдавливавшего позвоночные диски, Цезарь все больше кренился при ходьбе на одну сторону. Его просили не усердствовать, что бы это ни значило. И все-таки, набирая номер телефона за стойкой, владелец лавки фокусов продолжал крениться на левый бок. С определенного возраста поздно менять привычки.
– Алло? Вы меня слышите? – произнес Цезарь, когда сняли трубку.
На том конце ничего не ответили, молчание пугающей волной растекалось по большому прямоугольному подсобному помещению, размером почти с зал обслуживания магазина, хотя куда менее захламленному. Здесь стояли старый дубовый стол и разнокалиберные шкафы для бумаг, но по большей части пространство оставалось незанятым, огромная железная рольная дверь выходила прямо в переулок. Подсобка служила не рабочим местом, а перевалочным пунктом.
– Все в порядке? – спросил человек по прозвищу Гудини.
В его голосе сквозило раздражение, к которому примешивалось что-то еще – озабоченность и налет участия. Как если бы говорящего беспокоило состояние Цезаря.