— Тебе нужно больше спать, — говорит он. — Настоящего сна, не стазис-сна. Без нормального цикла быстрых движений глаз человеческий разум начинает разрушаться, стирая грань между реальностью и нереальностью. А мой корабль… за пределами твоего понимания. Я говорил тебе.
Говорил. Сама не знаю, чего я ждала. Признания? Да, это я таился в твоей комнате и смотрел, как ты спишь. Извини.
Его лицо смягчается.
— Я не причиню тебе вреда, Ами. Я тоже тебе это говорил.
Я хочу чувствовать себя здесь в безопасности. Я хочу, чтобы этот пульсирующий ужас, эта волна паранойи в моих венах прекратилась. Я так сильно этого хочу. Но реакция бей или беги всегда была моей второй натурой. Всю свою жизнь я старалась не бояться тех, кто должен был меня любить. Я думала, что оставила всё это на Земле.
— Я могу тебе верить? — вопрос звучит неуверенно, уязвимо.
Если Дориан и обижен, он этого не показывает.
— Это решать тебе.
— Я хочу верить. Но твой корабль… — я борюсь с собой, не зная, как выразиться, чтобы не обидеть его, — …действительно, эм… пугающий. Без обид, но он ощущается как живой кошмар.
Я испытываю облегчение, когда он смеется — прерывистый звук, словно он никогда раньше не смеялся.
— Это побочный эффект от частоты, — говорит он. — Это тревожит: твой мозг, по сути, лжет тебе. Со временем, когда ты освоишься, ты, возможно, сможешь увидеть корабль таким, какой он есть. Но обещаю тебе, всё, что кажется странным или нереальным… это просто корабль пытается тебя защитить.
— Ну, мне это не нравится, — угрюмо отвечаю я. Но расслабляюсь вопреки самой себе. Его смех, морщинки в уголках его глаз успокаивают меня, как бы мне ни было неприятно это признавать. В этот момент он кажется мучительно человечным, и меня тянет к нему, я нуждаюсь в этой связи. Когда я в последний раз прикасалась к другому человеку? Когда меня в последний раз обнимали? Прошли годы.
Я вспоминаю, как брат провожал меня: его лицо исказилось от плача; он крепко обнимал меня и говорил, что любит. Это был первый раз, когда он произнес эти слова. Моя мать даже не удосужилась попрощаться. Не думаю, что ее волновало, что я уезжаю навсегда. Может быть, она была рада, испытав облегчение от того, что избавилась от непокорного ребенка, от дочери, которая всё усложняла. От дочери, которой следовало быть больше похожей на своего брата: прилежной, терпеливой и покорной.
И я вспоминаю Лили: она гладила меня по голове, когда я плакала в ночь перед тем, как мы погрузились в стазис, зная, что больше никогда не увидим свои семьи. Я не сказала ей, что не буду скучать по своей, кроме Генри. Скучать я буду по Земле.
И я вспоминаю Махди: он пожимал всем руки на прощание, словно говоря Увидимся на той стороне. И Василиссу, закатывающую глаза в ответ.
Последний раз, когда я видела свой экипаж в живых.
— Что тебе нужно? — спрашивает Дориан.
Мое отчаяние, должно быть, написано у меня на лице. Не знаю, откуда взялось это желание, но внезапно это становится самым важным на свете:
— Мой экипаж, — говорю я сдавленным голосом. — Они всё еще на Пионере. Я… я должна провести для них церемонию. Похороны, наверное.
— Похороны, — эхом отзывается Дориан. — Ты в порядке?
— Да, я просто…
— Тебе не нужно лгать, — произносит он, и в этом звучит доброта.
У меня дрожит подбородок.
— Они были моими друзьями. Они должны быть здесь со мной. Я просто хочу сказать несколько слов. На Земле принято чтить память мертвых.
Толку-то от этого для них.
— Я прочитал твой приветственный пакет, — мягко говорит он. — Я понимаю.
Мы возвращаемся в грузовой отсек. Путь не кажется таким странным или бесконечным, как раньше. Я осознаю, что понятия не имею, который час, а потом понимаю, что мне всё равно. Мы в космосе. Здесь нет солнца, чтобы вставать каждое утро, нет луны, чтобы плыть над нами синей дымкой, нет приливов и остывающего песка. Только тьма.
Тебе нужно больше спать. Настоящего сна. Слова Дориана сворачиваются в моем мозгу. Как он узнал, что я только что вышла из стазиса? Изучал ли он показания на Пионере, пока я спала в своей комнате? Настолько ли его чувства остры, настолько развиты, что он может определить, насколько человек отдохнул, просто взглянув на него? Я потираю переносицу, на секунду зажмурившись. Или, может быть, я уже говорила ему об этом и просто забыла.
Мои тревожные мысли улетучиваются, когда мы подходим к грузовому отсеку и я снова вижу Пионер. Она точно такая, какой я ее помню: прочная, якорь. Я бы обняла ее, если бы могла, омочила бы ее корпус отчаянными слезами. Вместо этого я делаю долгий, глубокий вдох.