Я не помню выхода из стазиса, этого мучительного процесса. Это было сделано намеренно и являлось особенностью человеческого мозга, как нам говорили. Быть, по сути, замороженным в состоянии без сновидений годами — это ненормально. Лили говорила, что амнезия в конце концов проходит, и к тому времени ты восстанавливаешься достаточно, чтобы справиться с этим: с воспоминанием о пробуждении. Она описывала это как своеобразное второе рождение. Ужасное, болезненное вырывание из дрейфа в небытии, из мирной пустоты в кричаще-яркое сейчас. После стазиса мы младенцы: беспомощные, голые и вопящие. Я рада, что не помню этого. Надеюсь, никогда не вспомню.
Махди лежит рядом с Лили. Я изучаю и его, его умиротворенное выражение лица. Его густая черная борода осталась точно такой же длины, как когда мы покидали Землю, его кожа — такой же гладкой и смуглой. Словно он никогда не старел, никогда не умирал. Стазис замораживает тебя именно так.
Мой разум — вопреки моей воле — обращается к брату. Интересно, отрастил ли когда-нибудь Генри усы, о которых мечтал, или его верхняя губа осталась голой, не считая нескольких редких волосков, за которыми он тщательно ухаживал большую часть своей взрослой жизни в тщетной надежде на нечто большее? Я вспоминаю одни из последних его слов, адресованных мне, его грустную улыбку.
— Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Мими.
Но Генри был бы сейчас стариком из-за специального релятивистского замедления времени. А к тому моменту, когда я вернусь на Землю, если мне будет дарована такая милость, моего брата уже давно не будет в живых. Я ничего не могу поделать с эмоциями, которые накатывают на меня волной, грозя сломить. Поэтому я делаю глубокий вдох и заталкиваю их поглубже, откладывая на потом. Я не могу сейчас. У меня нет на это сил.
Наконец, я перехожу к последней стазис-капсуле и мысленно прощаюсь с Василиссой. Мы с ней никогда не ладили. Она была сварливой, самоуверенной и всегда говорила, что моя интровертность станет помехой в миссии. Что ж, сволочи — это тоже помеха. Но в смерти она поблекла до собственной тени, и в груди у меня щемит. Я бы отдала всё, чтобы оказаться под прицелом еще одного её кинжально-острого взгляда.
В моих ушах раздается повторяющийся звук, высокий и безжалостный. Я понимаю, что он звучит уже какое-то время. Я отрываю бессильный взгляд от тел, все еще плотно застегнутых в своих стазис-капсулах, и бездумно иду на звук. Кажется, я в шоке.
Я поднимаюсь по лестнице по пути в кабину пилотов, откуда, я уверена, исходит сигнал тревоги. По дороге я прохожу через камбуз. Здесь темно и пусто. Ну конечно. Чего я ожидала — увидеть кого-то там, разогревающего воду? Ожидала услышать смех, увидеть свою команду? Это мертвое пространство, круглая комната-гроб в корабле-гробу. В желудке оседает тяжелый камень.
Я продолжаю подниматься, концентрируясь на сейчас. На том, что необходимо сделать. До меня доходит, что я удивительно проворна для человека, который только что очнулся от стазиса. Сон должен был сказаться на моей ловкости, если не на мышечной массе. Электроды предохраняли наши мышцы от атрофии, но на восстановление сил у меня должны были уйти дни. И все же вот она я, лечу вверх по лестнице, как ни в чем не бывало. Возможно, подгоняемая горем. Или, может быть, ученые ошиблись. Они как-то ошиблись в выживаемости. Я не хочу думать о том, где еще они могли облажаться.
Кабина пилотов маленькая — ровно для двоих, если не возражать против того, чтобы сидеть впритирку. Острая боль пронзает грудь. Тесная кабина — это проблема для другой вселенной, той, где Лили, Махди и Василисса живы. Я устраиваюсь в одном из крошечных вращающихся кресел и окидываю взглядом панель управления. На мгновение меня захлестывает поток сенсорной информации — кнопки, огни, экраны, показатели. Голова идет кругом, и я сгибаюсь пополам, сглатывая желчь. Сигнал тревоги продолжает звучать.
— Ты в порядке, Ами, — почти отчитываю я себя, словно непослушного ребенка. — Ты всё это знаешь.
Я делаю несколько глубоких вдохов, как учила Лили: четыре секунды вдох, задержать на три, и восемь секунд выдох. Что-то про блуждающий нерв, снижение тревожности и всё такое. На секунду я страстно желаю, чтобы она была здесь, со мной. Чтобы она склонилась надо мной, обняв за плечи, чтобы ее голос звучал у меня над ухом, а волосы щекотали щеку. В горле встает ком.
— Ты в порядке, — повторяю я. На этот раз это звучит менее убедительно.
Наконец, элементы управления на приборной панели складываются во что-то понятное. Я знаю эти символы, эти кнопки и показатели. Я изучала это на тренировках. Но я не должна была оказаться в такой ситуации; Махди был и пилотом, и инженером. Нас остальных тренировали только на случай, если он… Он должен был быть тем, кто…