— Мне жаль.
Я пытаюсь замедлить дыхание.
— Ты не хотел. Все в порядке. Просто… перестань так подкрадываться ко мне.
— Ты звала меня.
— Знаю, — говорю я, злясь на себя за свою реакцию. Я открываю рот, чтобы объяснить, что мне стало страшно, что этот грузовой отсек наполняется ужасом, когда его нет рядом, но не делаю этого. Вместо этого я говорю: — Я передумала. Я не хочу чинить свой корабль прямо сейчас. Я подумала, может, мы могли бы… поесть вместе? Если ты вообще ешь, я имею в виду. Все, что я ела с момента пробуждения от стазиса, — это питательные батончики.
— Всё, что захочешь.
Он сверлит взглядом нежную плоть моей губы, там, где оставили след мои зубы, и стоит неподвижно, как горгулья. Я отстраняюсь, совсем чуть-чуть. Его взгляд вскидывается к моему.
— Просто скажи мне, что тебе нужно.
Гул корабля пульсирует в моем черепе, как эхо от перебирания гитарной струны.
Я вижу вещи, которых там нет. Ничто здесь не реально.
— Я не знаю, что мне нужно, Дориан.
Он берет меня за руку, не дожидаясь разрешения. Я помню, как он обнимал меня раньше, позволяя мне плакать на нем, разбиваться о него, как волна. Я чувствовала это раньше, во сне. Когда страх смешивается с предвкушением, и хотя деревья могут гнуться на великолепном ветру, а облака — мчаться по лазурному небу, за всем этим таится тьма. Кошмар на задворках сознания, его когти изгибаются вокруг дверного косяка.
Я обнимала мужчин вот так раньше, а затем убегала. И оставалась тоже. Но были ли это разные мужчины, или это всегда был Дориан?
— Пойдем со мной, — произносит он, и я снова плетусь за ним, как кукла на ниточке.
К тому времени, как мы достигаем пункта назначения, я больше не цепенею от страха. И гул стих. Я чувствую себя так, словно проснулась ото сна или долгой диссоциации. Лили бы знала. Она бы смогла объяснить мне, почему мозг отключается и перенаправляет нас в другое место, когда реальность становится невыносимой.
Реакция на травму, Мими, — представляю я, как она говорит; ее лицо мягкое и залитое солнцем. Такой, какой я предпочитаю ее помнить — не серой и безжизненной, пустой оболочкой.
Дориан провожает меня в комнату; его рука вытянута, как у дворецкого в пятизвездочном отеле. Я вхожу, позволяя чувствам впитать происходящее.
Это не похоже ни на одну комнату, которую я когда-либо видела. Это старинный викторианский бальный зал, а за его высокими окнами проплывают звезды и туманности. С люстрой что-то не так; она отливает красным и, кажется, висит в воздухе. Пол кажется неровным, хотя и выглядит как мраморный. В центре комнаты стоит величественный стол, накрытый на двоих и уставленный едой. Фрукты и овощи, буханки хлеба, дымящиеся супницы и изысканные пирожные с глазурью украшают его поверхность. Это королевский пир. Я бы и начать не смогла.
— Где мы? — спрашиваю я, потому что это единственный разумный вопрос.
— Столовая, — отвечает Дориан. — Я спроектировал ее для тебя.
Я поворачиваюсь к нему, а он выглядит таким мучительно полным надежд, почти нетерпеливым.
— Ох.
Его лицо вытягивается.
— Тебе не нравится.
— Нет, она… — запинаюсь я. — Она прекрасна. Я просто удивлена. Я никогда не ела в такой комнате.
Он хмурится.
— Понятно.
Я не знаю, с чего начать объяснять древнюю архитектуру: как земные 1800-е годы случились за много-много столетий до моего рождения, как на планете не осталось места даже для дома такого размера, не говоря уже об одной столовой. Поэтому я не объясняю.
— Это очень красиво, — исправляюсь я. — В смысле, я всегда хотела побывать в таком месте. В старинных домах, знаешь ли. Очень старых вещах, которые больше не существуют, кроме как в учебниках истории.
— Ты скучаешь по Земле, — произносит он и делает шаг ко мне. — Я могу сделать для тебя другие комнаты, Ами. Другие места. Показать тебе вещи, которые ты никогда не видела раньше.
Его глаза — водовороты всего, чего я хочу. Я позволяю ему обнять меня за плечи, позволяю проводить к столу. Он отодвигает для меня стул, и я сажусь. Позволить ему делать эти вещи — так просто. Позволить ему направлять меня. Я измотана; мое эмоциональное состояние висит на волоске. Я не хочу брать инициативу на себя. Я хочу расслабиться.
Он садится напротив, и мы ужинаем.
Не знаю, чего я ожидала — что он будет просто смотреть, как я ем, не в силах употреблять человеческую еду, словно какой-то вампир, потягивающий кубок с вином, ожидая, пока его очередная жертва не опьянеет и не станет покладистой. Но он присоединяется ко мне, деликатно пережевывая пищу и бросая на меня кривые улыбки между глотками красного вина. Словно это обычная трапеза. Словно я не потрясена до глубины души и никогда уже не оправлюсь.