Но что-то во мне мелькает — отдаленное недоверие.
— Дориан, ты хочешь сказать, что кровоточащие стены, мой мертвый экипаж — это галлюцинации?
— Да, — мурлычет он. — Ничто не причинит тебе вреда. Ничего из этого не реально.
Мой живот скручивается в болезненный узел. Я отстраняюсь от него, и усилие, которое требуется, чтобы вырваться из его объятий, почти непреодолимо. Он наблюдает за мной почти настороженно, с прикрытыми веками, низко опущенными бровями. Я лезу в карманы, один за другим, и достаю расческу. Карандаш.
— Это тоже галлюцинация?
На одну безумную долю секунды мне кажется, что он собирается напасть на меня. Его взгляд темнеет, ноздри раздуваются, и тень пробегает по его неземным чертам, делая его устрашающим и неизбежным — высшим хищником, готовым к прыжку.
Но как только это выражение искажает его черты, оно исчезает. И он снова становится мягким, сочувствующим, утешающим.
— Я же говорил тебе, — произносит он, делая шаг ко мне, сокращая дистанцию, которую я создала между нами. — Мой корабль подстраивается под твою физиологию, под сложные синапсы твоего мозга. Кое-что из того, что ты видишь, осязаешь, слышишь — это не реально. Не в том смысле, в каком ты думаешь. Так корабль защищает твой разум.
— Это расческа Василиссы, — пронзительно настаиваю я, поднимая ее вверх; розовый пластик ловит свет. — А это карандаш Махди. Я знаю эти предметы. Они сейчас здесь. Осязаемые. Это не галлюцинации. Разве не то же самое ты говорил о еде? О сциндапсусе? Что-то из этого реально или нет?
Губы Дориана изгибаются в сочувственной улыбке.
— Ами, глубокий космос в любом случае оказал бы такое влияние на человеческий разум. Эксперименты, которые проводили ваши организации по космическим полетам даже в пределах Солнечной системы…
— Посмотри! — настаиваю я; панический гнев бушует в моей груди. Я поднимаю руку ладонью наружу. Кожа всё еще повреждена, всё еще липкая от засыхающей крови в том месте, где карандаш Махди пронзил кожу. — Это тоже галлюцинация?
Его взгляд остается прикованным к моему лицу.
— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.
Я открываю рот, чтобы потребовать объяснений, какой-то ясности, но слова не идут. Как мне спорить с ним, с существом, которое видит нечто совершенно отличное от того, что вижу я? Мы два живых существа, оба состоим из плоти и крови, но наши реальности находятся на расстоянии световых лет друг от друга. Как выглядит этот корабль для него? Держу ли я вообще в руках расческу и карандаш, или мои руки пусты? От этой мысли к горлу подступает тошнота.
Он даже не слышит этого гула.
— Антенна связи, — выдыхаю я почти с мольбой, в последней отчаянной попытке заставить его понять мой страх.
Он приподнимает бровь.
— Она исчезла. Ее нет в грузовом отсеке, и на мой корабль она тоже не установлена. Она исчезла.
— Я ее не трогал, если ты на это намекаешь.
Я чуть не плачу от отчаяния.
— Я ни на что не намекаю. Я запуталась. Здесь ничего не имеет смысла. Вещи то появляются, то исчезают. Я хожу кругами. У меня на руке была кровь, и меня преследуют призраки, или… — мой голос срывается. — Я не знаю, что делать.
— Не волнуйся, — говорит он, притягивая меня к себе. И я позволяю ему; желание сопротивляться покидает меня так же быстро, как и появилось. Он целует меня в лоб, проводит пальцами по моим волосам. Глубокий и страстный гул, присутствующий всегда, окутывает меня своим звуком и сглаживает острые углы моих мыслей. Я расслабляюсь в его объятиях. Делаю глубокий вдох, вдыхая его запах, и постепенно трещины в моем мире начинают затягиваться.
— Ты в безопасности, — произносит он, словно мантру, молитву. — Отпусти всё. Ты нашла меня. Я с тобой.
Раздается приглушенный стук, когда что-то падает на металлический пол — расческа, карандаш.
— Я с тобой, — снова шепчет Дориан, и его слова сплетаются с далеким гулом, проникая мне в ухо и наполняя меня. — Ты в безопасности. Останься. Останься со мной.
У меня нет выбора. Гул корабля поет мне серенаду, а Дориан — это всё: сильные руки, безопасность и сам корабль, окутывающий меня теплом и сжимающий крепко, крепко, крепко. Он держит меня и никогда не отпустит.
Глава 14
Он занимается со мной любовью в коридоре.
Я целую его, жадно, и он точно знает, где и как меня трогать; как сделать мое тело и разум совершенно беспомощными. Он до боли реален, и он мне нужен, и его тихое удовлетворенное урчание пронизывает меня нитью утешения.
Я вожусь с застежкой его старомодных брюк, рывком расстегиваю накрахмаленный воротник, мои зубы впиваются в его ключицу — отчаянное, бешеное раздевание.