— Я этого не делала, — хриплю я, пятясь назад. — Вы умерли в стазисе.
Лицо Лили такое же, каким я помню его на Пионере — изможденное, смертельно бледное, но забрызганное кровью и покрытое кровавой паутиной; сгустки темно-малинового цвета прилипли к ее лбу и щекам. Она тянется ко мне, и я, оступаясь, делаю шаг назад.
— Ами, — говорит она. Густые пузыри крови сочатся из уголков ее губ. — Я доверяла тебе. Я любила тебя. Но остальные видели то, чего не видела я. Они оставили тебе частички себя. Они знали тебя лучше, чем я.
— Я ничего не делала! — пронзительно протестую я, и, отступая от Лили, упираюсь спиной во что-то твердое. В черную дверь. Меня трясет, я убита горем, ужас сворачивается комом в горле. Она собирается меня убить. Она собирается сомкнуть свои мокрые от крови руки на моей шее и утащить меня вниз, вниз, в кровавую ткань коридора, пока мы все не погрузимся, не утонем, не будем переварены кораблем.
Глаза Лили сверкают безумием.
— Это ты со мной сделала, — в ее голосе клокочущая, болезненная ненависть. — Это ты со мной сделала.
Она бросается вперед, как раз в тот момент, когда я завожу руки за спину и налегаю на дверь. Она распахивается, и я тоже падаю в черную бездну.
Глава 15
Дверь захлопывается за мной, резко обрывая голос Лили. Я погружаюсь в тишину. Меня проглотили целиком, как я и боялась. Густой воздух наполняет легкие, каждый вдох — словно глоток зловонной воды. Я стою на четвереньках на полу — неровном, мягком и липком. Всё вокруг теплое и влажное.
Медленно я поднимаюсь.
Я ошиблась — здесь не тихо. Я нахожусь в звучной темноте, плотно окутанная пульсацией: гул, гул, гул. Это так громко, так непрерывно и всепоглощающе, что теперь я стала частью этого.
Комната расплывается перед глазами. Зрение адаптируется, и разлитое вокруг красно-оранжевое свечение становится ярче, пока я пошатываюсь, дезориентированная. Я моргаю сквозь слезы, смахивая их.
Дыхание перехватывает.
Я не в комнате — это пещера. Огромное пульсирующее красное пространство. По мере того как тени рассеиваются, я пытаюсь понять, где нахожусь. Это не похоже ни на что виденное мной ранее.
Огромное пространство, эта влажная ширь — темная и в красных пятнах. От пола до потолка она блестит, как внутренности какого-то органа. Словно я провалилась в гигантский желудок или аорту. Стены пульсируют, медленно сжимаясь и разжимаясь, подобно дыханию живого существа. А с потолка, пола и стен выступают пульсирующие, скользкие, сочащиеся сукровицей наросты. Похожие на опухоли размером с дом. Бесчисленные толстые нити вибрирующей ткани сходятся к каждому из этих образований, соединяя их с потолком, полом и стенами — решетчатая сеть живой материи.
Гул, гул, гул ревет в каждой моей клеточке.
И я понимаю: эта комната, эти пульсирующие органы — они и есть источник звука. Что это — ток крови? Биологический двигатель? Песня без мелодии? Протяжный крик боли?
Если это язык, то он не похож ни на что из того, что я когда-либо слышала. Он за пределами моего понимания. Единственная мысль: меня проглотили. Я нахожусь внутри чего-то живого.
Но эти мысли едва успевают оформиться; они рикошетят в моем сознании и затем затухают, как прыгающие камешки, тонущие в глубоких водах. Звук сжимает мои мысли стальной хваткой, сокрушая их. Он вгрызается в меня, в мои кости, в мою душу. Голова раскалывается от боли. Дело не только в звуке — здесь царит напряжение, словно влажный воздух наэлектризован, словно с каждым вдохом я втягиваю в себя нечто чужеродное. Позволяя ему поглотить и изменить меня.
Ами.
Мое имя звенит так громко и тяжело в голове, что я едва не теряю равновесие и снова падаю. Дрожа, я опускаю взгляд и вижу, что мои руки красные и мокрые. Это кровь? Или что-то другое?
Горячая густая жидкость капает на верхнюю губу. Я прижимаю костяшку пальца к коже, и она окрашивается в ярко-алый цвет. У меня идет кровь из носа.
Не сопротивляйся.
Голос, мысль, звук… это пронзает мое сознание с мучительной точностью. Я никогда не чувствовала такой боли, словно мою душу вскрывают, словно мои мысли стали жертвой раскаленного добела лезвия и наблюдаются с хладнокровной окончательностью.
— Хватит, — всхлипываю я, закрывая уши беспомощными руками.
Не сопротивляйся. Впусти меня.
Я давлюсь очередным всхлипом, и мои колени наконец подгибаются. И тут я понимаю. Оно, они, чем бы ни было это место… оно общается со мной. Эти слова отдаются эхом сквозь бесконечный гул.
— Хватит, — умоляю я; мой голос сдавлен от боли. Я хочу объяснить, что мне больно, что этот голос — словно тысяча кинжалов в моем мозгу, что я схожу с ума. Что я уже сошла с ума. Но я сгибаюсь пополам от агонии, из носа хлещет кровь, каждая мышца в теле напряжена от паники.