Тафт предпочёл не отвечать, восприняв эти вопросы как риторические.
- А сколько Альянс потерял денег совокупно? А ведь эти капиталы не растворились в какую-то космическую пыль. Нет, они утекли в карманы азарийским шл… кхм… подстилкам и русскому молокососу. Наши деньги, Честер! Нам объявили торговую войну! Об нас вытерли ноги, нас унизили, да ещё и ограбили на глазах у всей галактики. У нас нет этих пяти-шести месяцев, о которых ты говоришь. Дьявол, Честер, ты знаешь, к чему они готовятся.
- И к чему же? – Тафт с полуулыбкой задал вопрос.
- Все знают, - ответ канцлера был предельно серьёзен, - через пару месяцев они начнут войну с Конфедерацией, и у них есть неплохие шансы на победу. А это означает, что во время конфликта, и после, в случае, вероятной победы русских, вся торговля с Терминусом встанет, что является даже более серьезной угрозой экономике Альянса. Слава Господу, что русские не додумались -- или не смогли, -- синхронизировать свою информационную кампанию против «Цербера» и начало боевых действий против Конфедерации.
- И что ты предлагаешь? – Тафт не мог не согласиться с приведёнными Хлодвигом доводами. Подобный двойной удар был бы по-настоящему страшен для экономики Альянса.
- Дать Конфедерации больше шансов на победу над империей. Дать им корабли, вооружение, специалистов и всё прочее необходимое. Мы не можем позволить России победить в этой войне, мы не можем отдать ей Терминус. Это позволит русским… да всё! Всё, что угодно это им позволит! А внутри? Баланс в Альянсе будет нарушен, что приведёт к катастрофическим последствиям. Нельзя уже бездействовать!
- А кто сказал, что США бездействует? – Честер своим вопросом поставил Хлодвига в тупик, остудив этим эмоции канцлера. – Империя всегда была обособлена от остального Человечества, и последними своими действиями только усугубила разрыв между нами. Война, независимо от её итогов, и вовсе образует пропасть. Россия, променяв человеческую семью на лояльность ксеносов, окажется оторванной от Альянса, а это равнозначно утрате ею своего влияния и потенциала в Аттическом траверсе и Скилианском пределе. За этим неминуемо последует утрата рынков. Россия останется одна против совокупного экономического потенциала рас Цитадели. Не мне тебе говорить, что они несопоставимы. Уже без разницы, возьмёт Россия под контроль Терминус или нет. К тому же, Совет не позволит России распоряжаться в одиночку этим регионом и обязательно вмешается, лишив империю своего трофея. Россия останется одна. Без союзников, без внешних рынков, с поствоенной, разбалансированной экономикой и потерями. Куда она после этого пойдёт?
- Альянс. – Хлодвиг с большим интересом слушал Тафта, взвешивая всё на внутренних весах политического расчёта.
- Верно, но уже на наших условиях. Именно для этого мы продвигали Сарацино. Он идиот, как ты верноне раз замечал, но полезный идиот. Он одним своим наличием лишил Россию любой поддержки аппарата Альянса, вызвав, таким образом, и у самой России желание отдалиться от нас и загнать саму себя в изоляцию внутри ассамблеи. Вскоре они потеряют последних сторонников. Хакет ушёл в Совет Обороны и оттуда не сможет оказать никакого реального влияния на проводимую Альянсом политику. Российско-японские договоренности носили временный характер. А больше, по сути, у России значимых и влиятельных сторонников и нет. Приняв участие в реформе Альянса, Россия сама выбила у себя из-под ног фундамент политического влияния внутри содружества.
На поле повисла тишина. Каждый из лидеров пребывал в своих мыслях и расчётах. Признавая или отвергая доводы и возражения собеседника, но Тафт, прежде чем отправиться на завтрак, решил поставить красивую точку в разговоре.
- Мы вернём свои деньги, Хлодвиг, и вернём с процентами.
Похлопав канцлера по плечу, президент бодрой походкой отправился к зданию клуба, провожаемый взглядом Вирта. Дождавшись, когда президент отдалится достаточно далеко, лидер ЕС тихо выдохнул, незаметно преобразившись, убрав так знакомую большинству напускную эмоциональность и агрессию.
- Русский сучонок может быть кем угодно, но точно не идиотом, Тафт. – Хлодвиг ещё раз, напоследок, окинул поле для гольфа презрительным взглядом. – В битве между клюшкой и рапирой, я поставлю на рапиру.