Они вернулись к своим спутникам. «Похоже, пнуме решили пошутить», — глухо сказал Рейт.
Четверо завтракали молча. Подавленно озираясь по сторонам, они прождали еще час в какой-то нерешительности, медленно погрузили пожитки в лодку и отчалили. Рейт смотрел с кормы в сканоскоп до тех пор, пока цепь островков не исчезла за горизонтом.
11
Протоки Джинги слились, болото превратилось в джунгли. Вдоль берегов к воде свисали плакучие ветви с широкими листьями, между ними — спутанные завесы нитевидных отростков. Бесшумно, как призраки, парили гигантские мотыли. Верхние ярусы леса жили особой жизнью: розовые и бледно-желтые ленты извивались в воздухе, как угри. Обросшие черным мехом шары ловко перескакивали с ветки на ветку, раскачиваясь на шести длинных белых руках. Как-то раз Рейт заметил вдалеке едва различимую в листве гроздь больших хижин, сплетенных высоко среди ветвей. Вскоре они увидели висячий мост из сучьев, кое-как перевязанных жесткими растительными волокнами, соединявший берег с островом. Пока лодка приближалась к мосту, на него вышли три человека — голые, хрупкие, тощие, с кожей цвета засаленного пергамента. Обнаружив лодку, туземцы замерли в испуге, быстро перебежали по шаткому мосту на берег и скрылись в кронах деревьев.
Неделю Рейт и его спутники сплавлялись по течению без особых приключений, то под парусом, то на веслах. Джинга становилась все шире. Однажды они проплыли мимо каноэ старого рыбака, забрасывавшего сети. Следующим утром на дальнем берегу можно было различить деревню. Через день навстречу, стуча двигателем, проехала моторная лодка. Вечером того же дня они причалили к набережной небольшого городка и провели ночь в спальных комнатах рыбацкого трактира, построенного на сваях над рекой.
Еще два дня они плыли под парусом, подгоняемые бодрым попутным ветром. Джинга превратилась в широкий, глубокий залив, ветер поднимал заметную волну. Управлять лодкой становилось все труднее. Добравшись до следующего городка, они увидели большой пассажирский катер, отправлявшийся вниз по течению. Бросив лодку у пристани, беглецы заплатили за проезд до Кабасаса на проливе Парапан.
Три дня они ехали на катере, отдыхая в гамаках и наслаждаясь непривычно свежей пищей. В полдень четвертого дня, когда противоположного берега Джинги уже не было видно, на возвышенности к западу от реки показались голубые купола Кабасаса.
Кабасас, подобно Коаду, служил главным торговым портом обширных внутренних областей континента и производил такое же впечатление — города интриг и сомнительных сделок. Вдоль набережных теснились каменные и дощатые склады. За ними на холмах возвышались городские строения с арками и колоннадами, отделанные бежевой, серой, белой и темно-синей штукатуркой. Рейту так и не удалось выяснить, почему в Кабасасе стены каждого здания заметно наклонялись внутрь или наружу, но это обстоятельство придавало городу навязчиво разрозненный, изменчивый вид, во многом отражавший характер его обитателей — стройных, сметливых, но осторожных брюнетов с гладкими волнистыми волосами, широкими скулами и жгучими черными глазами. Женщины Кабасаса славились красотой и грацией, в связи с чем Зарфо предостерег спутников: «Если вам дорога жизнь, не обращайте внимания на женщин! Не заговаривайте с ними, даже не провожайте их глазами, тем более, что они склонны дразнить и соблазнять приезжих. Здесь, в Кабасасе, играют в странные игры. Любой комплимент, любое самое невинное проявление интереса вызывают яростное возмущение — сотни окружающих красавиц с воплями и руганью набрасываются с ножами на провинившегося злодея!»
«Вот как! — сказал Рейт. — А что же мужчины?»
«Если смогут, они придут на помощь и предотвратят убийство, поколотив женщин, что вполне устраивает обе стороны. На самом деле, таков здешний обычай ухаживания. Мужчина, надеющийся на ответные чувства девушки, нападает на нее из засады и избивает до бесчувствия. Никто не вмешивается. Если девушка одобряет намерения поклонника, она снова проходит той же дорогой. Когда воздыхатель опять выскакивает, чтобы сделать из нее отбивную, она бросается к его ногам, умоляя о пощаде. То, что в других местах назвали бы членовредительством, у кабов считается единственным респектабельным способом объяснения в любви».