одсказывал, кто из епископов годится на ту или иную роль. Понимает. Вы хотите знать, как он к нам попал? Это очень просто. Павел Анатольевич работал в Госкино СССР. В издательской группе. Младшим редактором. Это - сто сорок рублей. По московским меркам - крохи. Я смотрел его дело. У него - кинотехникум после неполной средней школы. Ситуация тупиковая. Его взяли в Госкино как лучшего пропагандиста кино. Вот он там и сидел - с пятьдесят третьего года. Ни назад, ни вперед. Вот и развился у него синдром маленького человека. Ведь на службе он был одним из Акакий Акакиевичей. Сколько раз его шпыняли, унижали, не замечали, отталкивали в сторону как просто не нужный предмет... Сергей спросил: "Вы думаете, это и вызвало его болезнь?". - "Не думаю, а знаю точно. Его мания - своеобразное отрицание униженности в жизни. Жаль, конечно, человека. Но дело - не в Павле Анатольевиче... Посмотрим шире. Есть ли у цивилизации пути снятия напряжения у людей, задвинутых не в нишу, нет, - в узкую щель бытия. Изо дня в день автобус (троллейбус, трамвай или метро - какая разница!) - контора - опять транспорт, дом, бедность. И - никаких перспектив. На работе для любого он предмет для выражения презрения. Даже уборщица - выше. Чуть что - бросит, уйдет. Этим - уходить некуда. Павел Анатольевич жил у жены, в однокомнатной квартире. Развелись. Он оказался на квартире. Вот тут его сопротивления не выдержали. Лежал в Кащенко. Потом вроде наступила длительная ремиссия. Уехал к сестре сюда. Маленькая пенсия. Безделье. Обострение. И вот - он у нас... Вот так...". Сергей понял, что хотя главный ни слова не сказал о социализме и пути решения противоречий в нем, было понятно, что такие противоречия будут ликвидированы ой как не скоро. И Сергей подумал: вот если бы он попал сюда в те времена, когда работал в молодежной газете. Уж если вокруг статьи "Дом шофера - кабина" было столько явного и тайного, но напиши ни о том, что приводит человека в иное состояние, вряд ли кто решил бы дать такой материал. А ведь такому, как Павел Анатольевич, очень хотелось быть человеком. Значимым. Но в эту значимость пути у него не было. Оставался мир фантазии. Потом он стал его реальностью. Сергей на мгновение задумался и даже увидел заголовок этой небывало смелой статьи: "Хочется быть человеком". Можно было бы дописать - а не Акакием Акакиевичем, но кто же допустит параллели между проклятым царизмом и сияющим социализмом? Но все же.. Только желание статьи человеком увело Павла Анатольевича в другой мир? Почему его мир все время пересекается только с именами знаменитостей? Неужели понятие человек связано только с известностью? Так сказать, с воспарением над другими? Неужели в сути драмы этого небольшого редактора из Госкино лежит все то же тщеславие? Неужели оно главный двигатель человеческой инициативы? Тогда - грош цена этому прогрессу, всей этой мишуре, всем званиям и лауреатствам. Они - только способ возвыситься над другими? Возможность показать свою необычность? Точнее, свою небыдлость. А остальные, выходит быдло? И как интересно закукливаются в сою псевдозначимость и подразумеваемую гениальность, на худой конец - талантливость все его бывшие, совсем недавние коллеги по кино. Здесь это было куда более явно, чем в молодежной газете, где проявление гениальности или суперталантливости было отложено на потом, на время работы в большой газете, в издании книг, и, конечно, романа - газета же дает такое знание жизни! Почти каждый помнил совет классика не задерживаться долго в газете, а то, мол, язык станет серым заштампованным. Читал ли этот классик того же Хемингуэя, где расписные красоты русской прозы прошлого века просто неведомы? От классиков прозы его стремительно рвануло в мир поэзии, мелькнула фраза "как делать стихи", отозвалась болью, непонятной ошибкой, заблуждением, вообще непостижимостью нужно ли ЭТО в вообще кому-нибудь? Поэзия умирает - эта строка, или рассуждение известного поэта не успокаивали: может, она и умирает в том смысле, как собирался творить он, как писал его кумир. Как писал тот же Липкинд. Но песни, песни! Разве творцы народных песен мечтали о славе, о гонорарах, о званиях и премиях, виллах в Перелкино или на берегу Черного моря? Наверное, поэзия существует сама по себе, и счастлив тот, кто зафиксирует ее из ничего, из эфира - в нужные строчки и придаст ей нужную мелодию. Существует ли точно так же кино? Плывет вот такой образный кусок параллельной действительности, пока какой-нибудь Бергман или Феллини не увидит его, не возьмет и не зафиксирует. Но в этом случает вряд ли это делается бескорыстно. Правда, есть случаи, когда человек, это чувство, нет, дар, из неорганизованной материи вытащить что-то, считает божественным, не принадлежащим тебе и не берет за это деньги. Ну та же американская певица Джоан Боэз. Миллионы могла бы иметь. А поет - бесплатно. Говорит, за песни грех брать деньги. И Мириам Макеба? Какие деньги сулили ей в штатах! - нет, говорит, буду петь для родного народа, пусть и без денег. Как любое творчество стало товаром? Как переломало души людей? А как те, от кого зависит положение ЭТИХ, около искусства, ведут себя жестко и просто по хамски. Словно этим желанием поломать, унизить каждого устанавливают селекционную решетку при пути - наверх - к деньгам и славе. Он помнит просто поразившую его картину в Госкино, куда они приехали с шефом решать вопросы поставки в республику разного кинооборудования. Он стоял в коридоре и курил, как и несколько клерков - до туалета отлучаться, по правилам здешних игр, видимо, было нельзя. В подавляющем человека высотой и длиной коридоре время от времени появлялись человеки с бумаги или без оных, открывали неторопливо - в солидной конторе все должно делаться солидно! - неимоверной величины двери, каких у них, в провинции не было даже в совмине, и входили в них нет не осторожно, не трусливо, а аккуратно, и Сергей понял, что такой стиль хождения по коридорам (здесь никто не побежит и не пойдет вразвалочку: у бюрократии есть свой ритм и стиль. И вдруг он увидел - в комитете по кино настоящее кино! - откуда-то сбоку из дверей вышли два могущественных зубра. Сергей успел заметить, что они совершенно не смотрели по сторонам - их не интересовало, идет ли кто навстречу, или нет. Близко кто стоит к стене, торопливо гася сигарету или нет, Сергей заметил только, что словно кто-то неведомой рукой придал всему необходимый порядок в этом коридоре при этих двух зубрах. Уже никто не шел по коридору, никто не курил, не дымил) наверное, голыми пальцами затушили сигарету. Но самое главное - все замерли подоль этой китайской стены конторы и приветливо, с нескрываемым самоунижением смотрели на так же ни тихо, ни быстро, ни демонстративно и не напоказ шествовали эти двое. Они шествовали, как творцы идеологи империи, и смерть грозила маленьким клеркам, кто не смотрел бы на них вежливо и самоуничиженно. Теперь Сергей представил в этой среде Павла Анатольевича, м-а-аленького редактора, чья служебная комната находилась, конечно, совсем на другом этаже и обязательно в каком-нибудь закутке и Павел Анатольевич выходил время от времени из своей комнаты в тот закуток или там апендикс (такие апендиксы есть во всех огромных конторах, где находятся комнаты Акаиев Акакиевичей), ходил в свой туалет и вряд ли знал, какие туалеты на правящем этаже, где сидят все эти председатели, замы председателей, члены коллегии и прочие главные редакторы. Хотя, Сергей давно знал, что у самых больших начальников есть аппартаменты для отдыха - даже у его председателя они были - и там есть не только туалет, но и ванная комната, и диваны, и холодильник и музыка. Он понял, что его Акакий Акакиевич и на "Мосфильме", или студии имени Горького, куда его могли послать решать вопрос вместе с микроскопом (потому что больший вопрос, который можно рассмотреть без микроскопа, чиновнику такого ранга не доверят), боялся коридоров и кабинетов, боялся, как бы не попасться на глаза какому-нибудь Ермашу или там Сизову, не говоря о Павленке, как дрожал и переживал, потому что даже уже хорошо усвоенная манера правильно стоять у стены и правильно смотреть - не спасала от дрожи, от пропасти, от понимания, что никто и не заметит тебя и не оценит, а вот если будешь вести себя не так, ну там громко разговаривать, когда будет шествовать бог, мигом наведут справки и дадут всего один вопрос: - "Что это за хама вы нам прислали?" - и прощай, служба, великий и волшебный мир кино, возможность иногда попасть на просмотр закрытого фильма в Дом кино, увидеть там и Феллини с Бергманом, и Фонду, и Фэй Дануэй в какой-нибудь "Телесети" (ой, что там показывают - ни за что у нас не увидишь. Даже сильнее, чем сцены в кабаре из фильма "Труп моего врага". А на "Мосфильме" сколько встретишь - нечаянно-знаменитых артистов и режиссеров! А сколько народа бывает у них на Пятницкой! Нет, вести себя надо правильно! Теперь у Сергея словно появилось новое зрение. Он начал вспоминать разных маленьких человечков здесь, в провинции, и теперь он понимал, что усмешка, или даже насмешка над ними были проявлением их всеобщего безразличия к судьбам людей. Он вспоминал, как на одном худсовете, ассистент режиссера Гулямов, случайно попавший на столь высокий маджиис, хотел, чтобы и его голос был услышан, а главное, чтобы был замечен он, маленький и щупленький Гулямов, который на всю жизнь останется ассистентом - и ничего более. Его и на худсовет допустили только потому, что обсуждался их филь а Гулямов служил на студии еще, со времен до образования республики - к нему привыкли, как к раритету, иначе попросили бы долго до худсовета оговорено или молча предрешено, кто и что будет говорить - это только непосвященному могло показаться, что тут шла творческая дискуссия - она шла, но по заранее назначенному плану и искренность выступающих давно была отрепетирована, не перед зеркалом, правда, но пираньям этого и не нужно было. А бедный Гулямов ничего этого не знал. Это его незнание и непонимание гарантировали ему до самой смети стабильную должность ассистента режиссера, его маленькие сто пятьдесят рублей, и лишь иногда - какой-нибудь гонорар и тогда у Гулямова был праздник и светилась надежда, что, возможно, его пошлют на высшие сценарные курсы, а потом... Он забывал, что у него не было ни мощного рода, контролирующего ЦК (или хотя бы совмин), ни других, иногда экзотических связей с миром распределителей денег, должностей, званий и прочего. И потому, когда уже закончилось рассуждение, и директор студии с улыбкой льва начал поворачивать свою царскую голову с вопросом: "Ну, я думаю уже все высказались", несчастный Гулямов сказал: "Муаллим, можно, я скажу?". Царская голова устремила на Гулямова взгляд, в котором звучало нечто вроде вопроса: "Тебя, кретин, кто спрашивает?" - и Гулямов сразу осел под этим взглядом импульсом и махнув ручонкой, выдохнул: "Я с ВАМИ абсолютно согласен!..". Они, кто смыслил в кино - играх и кинохудсоветах, потом часто рассказывали по разным поводам ту историю смеялись. Хотя - чего смешного было в этом? На их глазах было продемонстрировано, что одни - настоящие люди, а другие гнет. Ну просто ничтожества. Плакать бы надо, вспоминая этот случай, а они потешались. Художники хреновые. Мастера постижения человеческих тайн. Такое и кино снимали, как могли сопереживать настоящему маленькому человеку. Это теперь Сергей понимал весь ужас этого рукотворного жестокого мира, из которого, похоже, выхода не было. Да, плакать надо было бы, а не смеяться. Но - видимо, будем смеяться. Пока не рассыпимся, не погибнем, сами не понимая, от чего.