Теперь у нас была отсрочка на некоторое время, но на следующее утро из Генеральной Прокуратуры пришло еще одно сообщение, в котором говорилось, что отсрочка отменена и что он должен быть доставлен немедленно. Я спросил, на каком поезде мы должны ехать, и, конечно же, это был тот самый поезд, что должен был доставить его в Лиму как раз вовремя, чтобы с ним произошла катастроф, предсказанная нами.
Наши чикагские юристы пытались что-то сделать, но они ничего не добились, хотя и выставили нам огромные счета. Выбранный нами поезд был не самого лучшего качества, и в качестве последнего средства я предложил покрыть дополнительные расходы для Боба и двух его сопровождающих, если они сядут на другой поезд, отправляющийся из Чикаго на три часа раньше и проходящий через Лиму за четыре часа до того, как должна была произойти авария. Выбор поезда был в большей или меньшей степени делом рук сотрудников Министерства Юстиции, которые должны были охранять его, и когда я в некотором роде подкупил их, предложив предоставить гостиную и бесплатное питание для всех заинтересованных лиц, они согласились, что не будет нарушением служебных обязанностей с их стороны сесть на более ранний поезд.
Мы сели на более ранний поезд, и все шло хорошо, пока мы не покинули Форт-Уэйн, штат Индиана. Мы ехали точно по расписанию и вновь поздравляли друг друга с победой. Примерно в пяти милях от Форт-Уэйна наш поезд со скрежетом остановился. Мы простояли некоторое время, и когда подошел кондуктор, я спросил его, в чем проблема.
– В нашем двигателе сгорел подшипник, – сказал он. – Мы послали за другим и скоро отправимся в путь.
– На сколько мы задержимся? – спросил его я.
– Не больше чем на три часа, – сказал он мне.
Боб посмотрел на меня со странной улыбкой. Я ничего не мог ему сказать.
Три часа прошли, а потом еще и еще. Прошло почти четыре часа, прежде чем был подключен вспомогательный двигатель и мы тронулись в путь. Мы все еще немного опережали время аварии, но вскоре стало очевидно, что вспомогательный двигатель не такой мощный, как тот, что обычно используется на экспрессах, и что мы теряем время. Боб посмотрел на часы, когда мы приближались к Лиме.
– Думаю, у меня осталось около двенадцати минут, – сказал он с какой-то болезненной усмешкой.
Я пытался рассмешить его, но у меня ничего не вышло. На самом деле, я начал думать, что он прав. Внезапно его осенила идея.
– У меня достаточно времени, чтобы составить завещание, – сказал он. – Дай мне ручку и немного бумаги.
Я протянул ему свою ручку, и он начал составлять завещание, в котором оставлял мне все, что у него было в этом мире. Сотрудники Министерства Юстиции были готовы пойти ему навстречу и расписались в качестве свидетелей. Когда засвидетельствование было завершено, Боб вручил завещание мне.
– Прощай, старик, – сказал он. – Ты прекрасно переживешь крушение, а это гарантирует, что ты получишь все, что мы собрали. Не беспокойся обо мне. С тех пор как Мэйбл умерла, я не могу сказать, что смерть меня так уж сильно пугает.
Он отвернулся и посмотрел в окно. У меня в горле застрял большой ком, и мне захотелось врезать детективам, воспринявшим все это как шутку. Мы свернули за поворот.
– Должно быть, это то самое время и место, – отметил Боб, взглянув на часы. – Надеюсь, никто из вас…
Завизжали тормоза, и нас внезапно бросило вперед. Я попытался восстановить равновесие, а затем раздался страшный грохот, когда наш поезд лоб в лоб врезался в товарный состав, который должен был уйти в сторону. Я пришел в сознание два часа спустя в больнице в Лиме. Мой первый вопрос был о Бобе. Его нашли мертвым на месте крушения.
Голос Тома затих, и я некоторое время сидел молча.
– Любопытная история, – сказал я наконец. – Это было удивительное совпадение.
– Смерть Мэйбл могла быть совпадением, – ответил он, – и сначала у меня было искушение так и подумать, но смерть Боба – нет. Я твердо убежден, что ни та, ни другая смерть не является совпадением. Просто наш предсказатель сказал правду. Вот почему я сказал тебе, что меня мало интересует жизнь, потому что у меня нет будущего.
– Ты сказал, что послал бы за мной, если бы не получил мое письмо, в котором говорилось, что я направляюсь в Нью-Йорк, – напомнил я ему. – Почему?
– По одной причине, – сказал он. – Как я уже говорил, мне осталось жить меньше года, и никто ничего не знает о предиктографе. Я волк-одиночка, и у меня никого нет. Я завещаю тебе все свое состояние, составляющее более двадцати миллионов, при одном условии.