Сигарета легла на губу. Слышится шум приближается. Густой дым на свету. Считай хокку. Вполне вероятно сидение здесь сводит меня с ума, но деваться не куда. Да и вероятность поехать головой удручает намного меньше приближающегося шума. Шаги, с каждой секундой оборачивающиеся громким топотом. Шепот. Помимо кучи останков человеческого испражнения в этом туалете было очень плохое освещение. Всего-то одна лампа, распространяющая тусклый зеленый свет, и то оно сломана. Я заметил ее, когда поднял голову. Она мигает, от этого болят глаза, но закрывать их такой риск. Не люблю рисковать. Не люблю спонтанность и нарушение плана. Я слишком ленив для того, чтобы импровизировать. Горлышко легло на губу. Шум становиться громче. Граффити стало Джокондой…
Отец всячески пытался обучить меня владеть катаной. Он утверждал, что я должен перенять его навыки и стать продолжателем рода, обучать новых самураев в лице моих будущих детей, те своих детей и тог далее, как чума. У нас даже имелась фамильная катана, хранящаяся в отведенном для нее алтарном месте. Не раз слышал скандал на тему нее. Мы жили бедно, мать не упускали ни одной возможности предложить отцу продать этот бесполезный кусок пережитого времени, за что получала новые синяки. Не любил я эту жестянку. Куда сильнее меня интересовали пистолеты, ружья, винтовки и все прочее, имеющее преимущество над мечом. За это получал на сей раз я. Приходилось против собственной воли обучаться ненужному мастерству, ради того, чтоб отец дрочил язык перед друзьями, уверяя тех, что самурайскую кровь не искоренить. Прошли лета. Они с матерью постарели, он ослаб, оставшись зверем только у себя в голове, да во рту. Скалил желтые зубы еще больше прежнего, но не смотря на маразм все же завещал мне катану. Была до смешного величественная речь, пропущенная мимо ушей. Мне было восемнадцать, и я помнил, как он забрал у меня туалет. Помнил о всем насилии по отношению ко мне и матери. Все еще до питал любовь огнестрельному оружию. Я продал фамильную реликвию в этот же день, полученные деньги потратил на пистолет. Отец сразу заметил исчезновение меча, однако завидев на моем боку нечто смертоноснее обмяк. Его гавканья более не было. Тогда я понял, что панацея существует.
До меня только сейчас дошла мысль о том, что я совсем не знаю какие сигареты курю. Не помню, когда в последний раз покупал их по названию, почему-то их покупка превратилась в «дайте любые» и закатывания глаз на потолок. Не видно в нем неба, а смотрю всегда, как будто на нем есть название нужной мне пачки или хотя бы, что-то кроме надписей «рак», «импотенция» и фотографий сгнивших желтых зубов. После я осознал, что не знаю наполнения бутылки. В ней «Sprite», но что в нем? Нечто такое, такое! Делающее голову тяжелее, возможно вина, законсервированная в алкоголе, словно его собственная. Я вставил наушники в уши. Левый не работал, а правый играл, когда как. То он вопил, заставляя меня невольно дергаться, то слишком тихо скулил, прося прислушаться, чтоб снова ударить по перепонке. Но мне все равно, я уже танцую, оторвавшись от сидения. Мир вокруг плывет, превращаясь в серые пятная, со сверкающим изумрудным блеском, образующим слабо разборчивый образ далекого города в дали, и дорогой из пожелтевшей плитки. Я почти не двигаю ноги, так, меняю их местами, вяло вращаюсь. Руки не особо активны. Они подняты на уровень плеч, кисти немногим выше головы, я двигаю ими и мне становиться хорошо. Глаза скоро закроются против моей воли, игнорируя, продолжаю танцевать, превращаясь в часть, бесконечно растущего, торнадо из оттенков серого. В нем смешалось все. Размешался я. Не важно, что играло, главное оно было, а шума приближающихся людей нет. Я без голоса подпевал, вяло открывая губы и думаю был нереально хорош. Впереди меня дама в черном маячке с белой звездочкой, розовой надписью «life», штанах клеш. Она бойко танцует, наклонилась вперед и двигает плечами, я делаю тоже самое, оставляя между нашими носами сантиметров два. Мы выпрямляемся, отбиваем звонко пятками туфлей заводной ритм, призывая им целый табор народных танцоров. Вокруг нас все: русские, американцы, китайцы, японцы, немцы, французы, ангелы, демоны, шайтаны, боги всех верований, мыши, кошки, быки, слоны, киты, львы, лягушки, крокодилы, орлы, воробьи, совы, мама, папа, девушки, парни, старики, дети – все, кого я знал и о ком слышал, взявшись за руки водят хоровод, ускоряясь. Рухнули стены, распался потолок, перенося нас всех в лес. Выросли березы, потек ручей, запели цыгане, продавая ром пиратам, пока я со своей партнершей оторвались от земли на цирковом канате. Мы танцевали дальше, активно махали руками, сцепи их, меняясь местами прыжком, крича «ХЕЙ!», потом снова, снова и так до тридцати, ускоряя темп, добавляя новые движения. Какое безумие. На лице выступил пот, ноги меня не удержали. Упал! Она продолжала танцевать. Я сел на унитаз и закурил, упираясь локтем в колено, лбом в кисть. Дым поднимался верх. Сейчас бы оказаться дома, в маленькой комнате полной моего мусора. По размеру немного больше этой кабинки и, задуматься, похожей на элитный туалет, конечно, если в таких устанавливают кровать. Завалиться на нее, прям в этой одежде уснуть, открыть глаза в обед, застонать от муки. Забавно, что каждый раз все повторяется. Я оказываюсь в гадком месте, окунувшись с головой в непредугаданный риск, и вспоминаю жизнь. Тридцать лет. Я одинок. Из хорошего на ум приходит унитаз. Может правда закрыть глаза, развалиться. Пусть они открывают дверь! Пусть увидят спокойного меня, откинувшегося на бочок и курящего смачно напоследок! Жизнь все равно, что эта кабинка со всем в ней. Презерватив, напоминающий о сексе, туалетная бумага, как ничто другое иллюстрирует чем кончает все потребленное, нарисованный фаллос на дверке – искусство. Я закашлялся, сплюнул в унитаз, отправил следом в смыв бычок. Так часто курю, что скорее всего сигареты убьют меня раньше. Они совсем близко. Похоже умру не бросив курить, не узнав какова женщина, не допив содержимое этой бутылки. Меня постепенно стала охватывать дрожь. Я поэтично махнул рукой со вздохом, быстро закурил новую сигарету, нервно вытер пот с лица.