Сорок четвёртый, - автоматически ответил Гершаль, потирая болевшую после лап Крофта руку, - У обуви - сорок второй. Я пойду полицию! Прямо сейчас! Мы живём в… Меня будут искать… Комиссия…
Жид ... - произнёс раздраженно Крофт, зайдя ему за спину. Подошвы его ботинок мягко перекатывались с носка на каблук - под ними даже ни одна доска не скрипнула, выдавая его движение и потому не было ничего удивительного, что Гершаль не то.что не услышал оскорблённого им полицая, но и даже забыл о его существовании, - Жид… Тебе уже несколько раз сказали, что делать, время на тебя бестолкового тратят…. А ты всё никак не поймёшь. Господин офицер! Господин офицер, дозвольте я растолкую этому непонятливому - по-свойски!
Гершаль не успел ничего сказать,как его лицо вжали в столешницу железные руки немца -да с такой силой, будто хотели расплющить
А потом, до ошеломленного врача донёсся интимный шёпот, жарко дышавшего ему в ухо Крофта:
Господин полковник, - Вжатый мордой в твёрдое дерево Гершаль, всё же испытал прилив гордости. В отличие от этого Крофта. он не поставил на себе рабского клейма униженнего обращения к английскому офицеру, - Господину полковнику нужен не ты. Господин полковник желает только, чтобы ты исчез. Я не знаю - и не хочу знать почему -иначе я тоже исчезну. Но ты пойми, жид …Господин полковник совершенно не расстроится, даже если я покажу ему тебя, со свёрнутой шеей и скажу, что ты пытался убежать…
Осознание собственной глупости было подобно удару олимпийской молнии в медный щит Аякса. Гершаль дёрнулся, как от гальванического удара и хотел сказать, что он…
-Не дёргайся, - железные руки полицейского приняли его движения за попытку вырваться - и отреагировали так как привыкли, чуть не сломав шею старику,- Слушай. Говорить будешь потом. Отныне -ты будешь покупать у меня каждый день, каждый вдох кислорода… Своим хорошим поведением, конечно!
Последние слова он произнёс как-то весело и расслабленно, будто отпустил невероятно смешную шутку на пикнике - и Гершаль понял,что вся тяжесть огромных сильных рук на него больше не давит.
Он медленно, осмелился приподнять голову.
Гришем, внимательно наблюдавший за этой сценой, слегка наклонил голову набок - и вновь вернулся к своим бумагам, так и не сказав ни слова.
Глава XLIV
Пирмазен - Александровские казармы- полигон Графенвер.
Отнеси меня в тот замок,
Что властитель Монтезума
Для своих гостей испанских
Предложил гостеприимно.
Но не только кров и пищу
В расточительном избытке,
Дал король чужим бродягам
И роскошные подарки;
...
Как та праздничная пьеса
Называлась, я не знаю,
«Честь испанская», быть может,
Автором был ея Кортец.
Генрих Гейне, «Вицли-Пуцли»
Огромный тягач медленно катился по ночной дороге. Усиленные нейлоновыми нитями шины с шипением медленно катились, будто бы двигатель для того, чтобы столкнуть с места почти сто пятьдесят тонн гигантской автомашины, напрягал какие-то великанские мышцы, упирался ногами в грязь, а грязными огромными ладонями в похожий на железнодорожную шпалу бампер - и всё ради того,чтобы ось, - каждое колесо больше легкового автомобиля, - сделала ещё один оборот. Конечно же, это было не так. Для бомбардировочного двигателя головного тягача это были смешные усилия. Этот мотор делали для машин, способных лететь хоть вокруг Диска с полным бомбогрузом на такой высоте, где, без кислородной маски, начинали задыхаться люди. Если бы механизм, как и люди, знал, что такое работа, усталость пот, грязь, холод и долгая дорога - то восьмидесятифутовый ствол и массивное основание показались бы ему не тяжелее охапки дров. Тем более, что ему помогала и хвостовая спарка...
Он мог взреветь, разбудив всю ночную Германию, только-только успевшую привыкнуть к тихим ночам, когда не слышно железных звуков военной охоты, подняться на дыбы как бешеный конь, возглавлявший одну из призрачных охот и рвануть не медленнее любой гражданской «лягушки», выдав с места сорок четыре мили в час.
Но гигант катился очень и очень медленно, выдавливая воздух из протекторов, скрипя раздавливаемыми камешками и перемалываемым песком. Всё дело было в ночной дороге, в холодном воздухе, в Луне, надевшей свое лучшее платье из черного бархата, в редких деревьях, чьи контуры появлялись в темноте, как на проявляемой в темной комнате фотографии -и тут же исчезали. Как не ярки были конусы фар, размерами могущих поспорить с иным аэродромным прожектором и не редки машины на дорогах послевоенной Европы- двигаться следовало с осторожностью.