– Никак нет, господин ротмистр! – воскликнул вахтенный, Гублицов, или Гублинский. Губли-что-то-там. Соколов уже забыл эту мелочь. – Заключённый восемь-два-точка-шесть-два-семь ожидает перевода на Копянку.
Зубы Соколова свело нервной дрожью. Он попытался сфокусировать взгляд. Ничего не получалось. До прибытия на "Копянку" он не доживёт. К утру окочурится.
– Куда? – удивлённо переспросил незнакомый басистый голос.
Это было что-то новенькое. Соколов представил себе ротмистра как упитанного здорового лба лет тридцати пяти – сорока. Морда наглая, пальцы толстые, глаза ошпаренные. Смотрит на вахтенного Гублийского так, будто это не он сам зашёл в карцер, а вахтенный заскочил к нему в кабинет. Ротмистр в хорошем расположении духа, готов пригубить ещё рюмашку и знатно подъебать. Да так, чтобы ещё недели две-три по всему городку весёлые слухи ходили, а вахтенный повесился в сортире в конце месяца.
Соколов улыбнулся. "На Тайгумире, в свете вспышек грома!", доносится до него гимн ночного марша сквозь толстые стены карцера. Судя по голосам, это третья рота. Рассосно-показательная. В наряд по роте заступил унтер-офицер Кашимильский, страстный фанат экстремальной физподготовки и гимнов собственного авторства. Количество первого напрямую зависело от качества исполнения второго ротой, во время ночной выгулки.
– Виноват, товарищ ротмистр, – быстро отвечает вахтенный Гублийчиков. Голос неровный, сам вахтенный невыспавшийся. – Заключённый ожидает перевода в городок спецзназначения Изокопи-шесть-семь, согласно приказу, кх-кхм...
Вахтенный Губликов запнулся. "Ебальник на ноль подели, Сосников!", раздалось из дальних камер. Из другой камеры, в том же направлении, раздался короткий и оглушительный ржач. Невменяемый смех быстро сменился болезненным кашлем той же громкости и затих. Уснуть этой ночью было решительно невозможно.
– Веди меня к нему, – говорит ротмистр. Вероятно, он при этом смотрит на часы, или в потёмки за небольшим смотровым окном, или просто вспоминает, который нынче час. Времени у ротмистра нету. Срочные приказы или долгожданный личный досуг. Какая-то тёлка?
– Есть! – отвечает вахтенный Гублишкевич. Несказанно радостный, что ему больше не придётся светить лицом перед невесть откуда взявшимся ротмистром.
– Пить! – раздаётся ответный возглас из дальних камер. – Гублибла, кончай трындеть! Люди спят.
Пол, на котором лежит Соколов, начинает вибрировать. Лежащий на полу мужчина средних лет представляет себе растерянное лицо вахтенного, идущего впереди. "Не забудем Мейзелу родную! Не умрём в пустыне кольцевой!", послышались сквозь стены последние строчки гимна.
– Это он? – спрашивает незнакомый ротмистр. Его силуэт практически сливается с потёмками. Отделить одно от другого нереально.
– Так точно, господин ротмистр, – подтверждает вахтенный Гублиблабла. Он едва виден, стоит у края камеры. Косится одним глазом на полумёртвого Соколова, другим глазом – на ротмистра.
Ротмистр прищуривается, или задумывается. Соколов понятия не имеет, что именно происходит перед его полуслепыми глазами. Какая-то невнятная пауза.
На мгновение, всего лишь на мгновение, Соколов замечает до боли знакомый блеск двух точек, предположительно являющиеся глазами ротмистра. Линзы, подумал Соколов. Сканирует меня, падла. Идентифицирует личность. Не доверяет вахтенному Гублийсу. Может, даже оценивает общее состояние моего организма.
– Открывай, – произносит ротмистр.
– Господин ротмистр, контакт с заключённым может быть опасен, – предупредил бы вахтенный Губличок. Но не в этот раз. Видимо, оценив состояние Соколова как безопасное, он без колебаний вытащил звонкую связку ключей, нашёл соответствующий и отпёр решётчатую дверь камеры.
Ротмистр заходит в камеру и смотрит на Соколова. Его ботинки все мокрые от снега, под следом влаги виден сверхчистый материал, незнакомый Соколову. Сорок пятый размер, или сорок четвёртый. Тень, накрывшая Соколова, усугубила неразборчивость картины перед ним.
– Возвращайся на пост, – приказывает ротмистр Гублирову, не оборачиваясь. – Никого не пускать без моего разрешения. Всё понял?
– Так точно, – бормочет вахтенный Гублицын, разворачивается на каблуках и стремительно удаляется от камеры Соколова, ротмистра и всего этого вороха заёба.
Дождавшись, когда шаги вахтенного стихнут, ротмистр оглянулся и присел перед Соколовым. Он оказался более худым. Его лица практически не было видно.
– Ну как оно, Эсмо? – негромко спросил незнакомец Соколова. – Понравилась НТП-заморозочка?