Глава XIX
- Давай, - сказала одна из них и потянула лиф платья вниз.
Она вскрикнула и чуть не бросила его - когда младенец пребольно, до крови, укусил её за темный сосок. У недоношенного, необмытого, остро и пряно пахнущего, ещё мокренького младенца уже были зубы.
Женщины зашептались.
Управляющий тут же накрыл ладонью банкноту - и черноволосая индианка закрыла рот, прижав младенца к себе покрепче.
Почуяв запах молока, он всё же затих и присосался к ней, зажав в своих кулачках белую ткань её платья. Розовое молоко лилось из разрезанной щеки, но сколько-то проливалось и у горло, к тихо засыпавшему на чужих руках..
Карабинеры ушли и арестованную увели, шорох и разговоры на табачной фабрике возобновились. А малыша устроили в корзине с сухой, царапающей спину соломой и отнесли приют, где как-то так случилось, что до крещения дело не дошло. Всё некогда было. Стоило ли тратиться и тратить время на то и дело болевшего, то и дело могшего помереть. А вот, гляди, подрос. Да и имя к нему само прилипло - то ли от сестры- хозяйки, то ли от приютских мальчишек. То ли сам себе придумал.
Во всяком случае, забыть о его грешном рождении, намучившиеся с ним сестры ему не давали. Он даже просыпался ночами - щипая кожу на ноге. Проверяя не слишком ли холодная - как у трупа? Он же живой? По-настоящему? Он ещё не умирает? Его ноги живы и он чувствует боль…
-Не знаю, -пожал Мануэль плечами, отвечая на заданный вопрос, - Может, римские сабли были плохи ничего не стоили против доброго ножа. Или им показалось, что тот умер -по настоящему? И с сотней ран уползали -если кололи неглубоко. Когда хочешь, чтобы кто-то точно умер - лучше вскрыть горло прижать к земле и подождать пока вся кровь не вытечет. Кровь-то внутри осталась - вот и жил. Вот и всё …
И Мануэлю верили.
Ведь всякий, кто жил на улицах Ортегаса должен был знать подобные вещи.
Огромный Кровяной Иисус полулежал на кровати, огромной, полуразвалившейся кровати с балдахином.
В таких,что спят комендадоры и генералы - и даже такая она была ему мала, - ведь его грязные пятки свешивались со спинки кровати. А тело было так велико,что рассохшиеся ножки кровати давно треснули под его весом и она теперь лежала на полу. Даже воздух боялся потревожить Кровяного Иисуса. Пыль, витавшая в полной гнилых запахов духоте, едва тревожимой лишь его храпом и звоном мириадов бесконечных мух, до того дерзких, что не боялись заползать ему в широко раскрытый рот. Истлевшая канитель, оставшаяся от балдахина, над его ложем. Всё это тревожилось лишь паскудными, животными звуками сна чудовищного трупа бога .
Кожа живота шевелилась, будто бы под ней что-то ползало. Пожива для могильных многоногих жуков. Высох совсем, изъели его в труху. Какое тут в Палестину ползти - только сюда и добрался …
Тихо прошептало железо.
- Держи, Хорхе, - Мануэль протянул ему длинный каронеро рукоятью вперёд.
Тихо смотрел я на сохранившееся на огромном для детских рук клинке клеймо австрийского арсенала:
- Пора уже и тебе, наконец, становиться мужчиной, Малыш. Бей ему в самое сердце.
Теперь, как мне кажется, я его понимаю.
Мануэлю было страшно. Всем было страшно - но вожак показать этого не мог. И он отдал свой нож мне, зная что сам тоже не сможет ударить этого бледно- серого великана. Он послал самого бесполезного, не надеясь, что Малыш убьёт. Пусть хотябы ранит . Путь отвлечет чудище, чьи глаза за дрожащими от предшествующего пробуждению лёгкого сна веками были готовы вот-вот распахнуться и увидеть мальчишек - на себя. На его месте, и я сам поступил бы так же. Только, наверное, не стал бы жертвовать своим каронеро... Но что-нибудь эдакое, для придания уверенности и поднятия духа дал бы.