Пусть она даже протирала пыль с каминной полки и поправляла там фарфоровые безделушки - она убиралась это так, как убираются только в своем доме.
Она смотрела на то, как Тампест с Гришемом пьют, считая сколько ушло на незванных гостей доброго джина из её запасов.
Она считала, сколько выпил Даллесон - и сегодня тот позволял себе больше чем, скажем, ещё вчера, для доброго и крепкого сна.
Она приходила сюда слушать - о чем они говорят. И ей не нравились эти разговоры. Не нравилась армейская форма Тампеста. Не нравилась его единственная рука.
А Даллесон будто бы только заметил её.
А, Мэри! - воскликнул он, - Иди же к нам сюда, к нашим гостям. Господа, позвольте вам представить мою жену.
Конечно же, это была жена.
Прислуга могла быть и постарше, любовница могла быть и покрасивее. Хотя, Даллесон так сдал…
Он вскочил и, самым настоящим каучуковым мячиком покатился по мягкому ковру, по доскам пола - и взял её за руку
Она вырвала у него запястье.
У меня нет никакого желания, Джон!
Но Мэри… - буквально, всплакнул Мячик.
Гости? Я не вижу здесь гостей! Гости, обычно, уведомляют о своем приходе заранее - а не лезут через забор, ломая и топча мои петунии! Гости приходят в назначенное время - и это время приличное, а не когда все уже все собираются отходить ко сну!
Он попытался снова схватить её за руку, по получил лишь звонкий шлепок по своей жирной ладони.
-И за столом ведутся приличные разговоры! А не … Они, - женщина указала на вошедших, - Они хоть поинтересовались как ты теперь живёшь?
- Милая…- попытался вставить хоть слово Даллесон.
- Что, что они о тебе знают? Что у нас сын - в частной школе за которую дерут непомерные деньги? Что ты счетовод, счетовод, счетовод! - кричала она,- Какие, к черту, " те самые хорошие времена"?
Скрипнуло кресло.
Женщина замолчала, повернувшись на звук, будто бы и не было неожиданно прорвавшейся истерики.
Бесцеремонно раздвинув блокнотом аккуратно расставленные Мэри фарфоровые фигурки, полковник что-то быстро писал в нем огромным карандашом, не обращая внимания ни на кого
С ружейным треском, заглушившим новые возгласы протеста жены Даллесона, он вырвал из прошитого нитями офицерского блокнота, широкий белый лист.
Полковник прочел написанное, кивнул - и сунул в карман.
Лишь только после этого он обратил внимание на женщину
Мадам, - подойдя, взял её за плечо Тампест, - Можете не верить, но мы только и обсуждали, что ваше крайне крайне бедственное положение.
Неизвестный офицер, без значков своего полка, возвышался над Мэри Даллесон, в девичестве Мэри Оуэн, как скала над прогулочным яликом. Там, где его загорелые ( Явно только что из колоний) похожие на чёрные древесные сучья пальцы сейчас впивались в её мягкое, как набухшее белое тесто тело с силой орехоколки - назавтра появятся синие пятна, так трудно исчезающие в её возрасте.
Ещё неделю её плечо будет как у ведьмы, которую черт лапал.
Мы только об этом и говорили…
Она боялась даже пошевелиться. Но глаза скользили по его горячему, словно бы обуглившимся под нездешним солнечным жаром, красивому лицу.
Это лицо не принадлежало тому, кто его сейчас носит.
Муж называл его "полковником". Не называя имени. Но глаза и цвет кожи - не могли принадлежать англичанину. Значит, и имя у него не могло быть…
И я как раз хотел сделать вашему мужу чрезвычайно выгодное предложение…
Глаза Мэри Оуэн, до того как её выставили в красивом платьице и чулках на витрину кукольного магазина - откуда её забрали маменька и папенька, - были отлиты для неё детским кукольным мастером из тусклого, быстро посеревшего после остывания олова. Надо ли удивляться тому, что они быстро засеребрились, расплавились, наткнувшись желтый огонь глаз полковника.
Она ещё раз вдохнула запах его кожи, оружейного масла и горячего металла - и со стоном сползла на пол.
Она непременно упала бы, но Тампест нежно, как на танцах, подхватил её под талию -и прижал её к себе своей огромной лапой. Приподняв и устроив её голову у себя на плече, он отнёс тихонько, едва слышно, простонавшую Мэри Даллесон.
Душно тут у тебя, Даллесон, - ворчал он, усаживая поудобнее неповоротливое, тяжёлое, почти что неживое тело в кресло.
Камин, сэр, - оправдывался тот, - Это всё камин.